Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

РУССКАЯ КЛАССИКА

 

«Но царь пребыл царем…»

Автор: А.Н. Майков

Наша Эпоха

       А.Н. Майков


«НО ЦАРЬ ПРЕБЫЛ ЦАРЕМ...»

(23 мая/4 июня 1821, Москва - 8/20 марта 1897, Петербург)

Аполлон Николаевич Майков - русский поэт, член-корреспондент Императорской Санкт-Петербургской Академии Наук (с 1853 г.). Происходил из дворянского рода, пошедшего от Андрея Майка, дьяка Великих Князей Василия Васильевича и Ивана Васильевича, упоминаемого в актах 1453-1501 годов. Майковы много дали русской культуре XIX в. Отец поэта - живописец, академик Николай Аполлонович Майков, мать - писательница Евгения Петровна Майкова, младшие братья - литературный критик и публицист Валериан Майков, прозаик и переводчик Владимир Майков и историк литературы, библиограф, этнограф Леонид Майков.
Аполлон Майков - автор многочисленных стихотворений, поэм, драм, продолжатель традиций антологической поэзии, ранее представленной в русской лирике стихами Батюшкова, Дельвига, Гнедича. Поэтическое сознание Майкова можно определить как идиллическое. Идиллия в любви, природе и даже истории и географии - его излюбленная стезя. Сейчас известны прежде всего стихи Майкова о природе, ставшие хрестоматийными: «Весна! Выставляется первая рама...», «Летний дождь» («Золото, золото падает с неба...»), «Ласточки» (Мой сад с каждым днем увядает...), «Сенокос» («Пахнет сенгом над лугами...»). И конечно же, не всё в обширном поэтическом наследии Майкова равноценно. Многочисленные итальянские и античные «картины» готовы превратиться в открытки (впрочем, почему бы и нет, старинные открытки - тоже стиль). Поэмы и лирические драмы - для историка литературы или же любителя поэзии, проводящего лето на даче. Но за всем этим нельзя забывать о таких замечательных стихотворениях, как «В Городце в 1263 году», «У гроба Грозного», «Кто он?», «Емшан», «Бабушка и внучек».
Итак, Майков - это не только милые идиллии. Но это и не исторические баллады Алексея Константиновича Толстого с их фрондерскими нотками, якобы народническими, а на деле - боярскими, как, например, знаменитый «Василий Шибанов», где вся черная, да и красная краска израсходована автором на Царя Ивана Васильевича, а на изменника Царю и Отечеству - князя Курбского - ни капли не осталось.
«Василий Шибанов» написан Толстым в 1840-е годы. Майковское «У гроба Грозного» - в 1887 г. Майков не мог не знать известнейшей баллады Толстого. И для того, чтобы определить исторические предпочтения поэтов, придется сначала вспомнить толстовского «Шибанова».
«Шибанов молчал. Из пронзенной ноги // Кровь алым струилася током». Плохая строка, впоследствии отмеченная Владимиром Маяковским («молчал из пронзенной ноги»). Но эффект яркий. Злой Грозный в окружении омерзительных приспешников1 жезлом пронзает ногу верному слуге - вестнику, вслух читающему письмо своего господина-князя. Письмо читается, кровь разливается. «Но слово его всё едино - он славит свого господина...» От звучной баллады Толстого, написанной в 1840-е годы - прямая дорога к картине Репина «Иван Грозный и сын его Иван» (1881 г.).
Историческая недостоверность картины Репина ныне доказана. В исследовании С. В. Фомина отмечено, что жезл Царя Иоанна был священной реликвией, которую ввиду размеров и назначения физически невозможно было использовать в качестве колющего оружия. Царевича Ивана Ивановича Царь-отец не убивал жезлом и вообще не убивал, поскольку экспертиза праха Царевича и Царя (равно как и Цариц Анастасии Романовны и Марии Темрюковны) показала, что все эти Царственные Особы были отравлены мышьяком и ртутью2. Но почему же тогда у А. К. Толстого пресловутым жезлом пронзают Шибанова?
Обратимся к фактам. Василий Шибанов (в переписке Царя Иоанна Васильевича и князя Андрея Курбского - «Васка Шибанов»), стремянный князя Курбского, был пойман царскими воеводами и под пыткой (то есть вследствие официального дознания, увы, принятого в ту эпоху во всем мире) раскрыл «изменные дела» своего господина. Исследователи отмечают: «В исторической науке давно уже известен рассказ Латухинской Степенной книги конца XVII в. о слуге Курбского Василии Шибанове, который был послан Курбским из Литвы в Москву и в Кремле, на Красном крыльце, вручил письмо Царю; Грозный, согласно этому рассказу, проколол дерзкому гонцу ногу "осном" (наконечником посоха) и стоя прочел письмо своего врага. Рассказ этот был привлечен еще Карамзиным, а в прекрасном переложении А. К. Толстого получил широкую популярность. Но историческая достоверность этого рассказа весьма сомнительна: согласно официальной летописи XVI в. Шибанов был задержан царскими воеводами в районе военных действий с Литвой и явиться в Москву для передачи письма царю никак не мог. Кроме того, легенда Латухинской Степенной книги никак не объясняет пути отправления остальных писем Курбского и писем Грозного»3. Действительно, даже легендарных рассказов об убийстве других письмоносцев Курбского до нас не дошло, хотя первое письмо беглого князя по тону ничем не отличалось от последующих.
И еще один важный момент: о Шибанове мы знаем прежде всего... из письма Царя Ивана Васильевича: «Како же не устрамишися раба своего Васки Шибанова? Еже убо он свое благочестие соблюде: пред Царем и предо всем народом, при смертных вратех стоя, и ради крестного целования не отвержеся тебе, и, похваляяся всячески, умрети за тя тшашеся»4. Из этого упоминания следует, что Шибанов всё-таки предстал пред Царем и был казнен как слуга изменника, но не был понуждаем к чтению письма и т.п. Более того, Царь лично сочувствовал Шибанову и поставил его верность в пример князю Курбскому, нарушившему присягу своему господину - Царю. Если бы Царь Иван Васильевич сам замучил Шибанова до смерти, такое упоминание было бы невозможно. Напротив, это Курбский, не упускавший случая попрекнуть Царя, должен был бы прославлять и оплакивать своего верного слугу. Однако этого не было. В письмах Курбского Шибанов вообще не упоминается5.
Майковское «У гроба Грозного» - поэтический ответ на либеральную трактовку царствования и образа Грозного Царя Иоанна Васильевича в известных балладах А. К. Толстого.
И недаром, увы, Владимир Соловьев положил именно это стихотворение Майкова в основу своей недостойной, полной яда стихотворной эпитафии Майкову в 1897 г.: «Когда лукавыми словами // Ты злую силу воспевал...» Оказывается, русское самодержавие было для Соловьева «злой силой». Показательное признание якобы надмiрного философа, а по сути - духовного собрата современников-революционеров.
Но был и другой отклик на майковские стихи. В воспоминаниях кн. С. Д. Шереметева сохранен такой отзыв Царя-Миротворца, Александра III: «Я помню завтрак в Гатчине, на котором был Великий Князь Константин Константинович. Он был дежурным флигель-адъютантом и провел сутки в Гатчине. [...] Чуть ли не тогда Государь высказал особенное сочувствие стихотворению А. Майкова "Грозный"»6.

Наталия ГАНИНА

portret_maykova.jpg

И. Н. Крамской. Портрет А. Н. Майкова

* * *
Вхожу с смущением в забытые палаты,
Блестящий некогда, но ныне сном объятый
Приют державных дум и царственных забав.
Всё пусто. Времени губительный устав
Во всем величии здесь блещет: всё мертвеет!
В аркадах мраморных молчанье цепенеет;
Вкруг гордых колоннад с старинною резьбой
Ель пышно разрослась, и в зелени густой,
Под сенью древних лип и золотых акаций,
Белеют кое-где статуи нимф и граций.
Гремевший водомет из пасти медных львов
Замолк; широкий лист висит с нагих столбов,
Качаясь по ветру... О, где в аллеях спящих
Красавиц легкий рой, звон колесниц блестящих?
Не слышно уж литавр бряцанья; пирный звук
Умолк, и стих давно оружья бранный стук;
Но мир, волшебный сон в забытые чертоги
Вселились,- новые, неведомые боги!
                                       10 апреля 1840, Ораниенбаум


* * *
«Не отставай от века» - лозунг лживый,
Коран толпы. Нет: выше века будь!
Зигзагами он свой свершает путь,
И вкривь, и вкось стремя свои разливы.
Нет! мысль твоя пусть зреет и растет,
Лишь в вечное корнями углубляясь,
И горизонт свой ширит, возвышаясь
Над уровнем мимобегущих вод!
Пусть их напор неровности в ней сгладит,
Порой волна счастливый даст толчок, -
А золота крупинку мчит поток -
Оно само в стихе твоем осядет.

                                           1889


В ГОРОДЦЕ В 1263 г.7

Ночь на дворе и мороз.
Месяц - два радужных светлых венца вкруг него...
По небу словно идет торжество;
В келье ж игуменской зрелище скорби и слез...
Тихо лампада пред образом Спаса горит;
Тихо игумен пред ним на молитве стоит;
Тихо бояре стоят по углам;
Тих и недвижим лежит, головой к образам,
Князь Александр, черной схимой покрыт...
Страшного часа все ждут: нет надежды, уж нет!
Слышится в келье порой лишь болящего бред.

Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижно во тьму, в беспредельность глядит...
Сон ли проходит пред ним, иль видений таинственных цепь -
Видит он: степь, безпредельная бурая степь...
Войлок разостлан на выжженной солнцем земле.
Видит: отец! смертный пот на челе,
Весь изможден он, и бледен, и слаб...
Шел из Орды он, как данник, как раб...
В сердце, знать, сил не хватило обиду стерпеть...
И простонал Александр: «Так и мне умереть...»
Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижно во тьму, в безпредельность глядит...
Видит: шатер, дорогой, златотканый шатер...
Трон золотой на пурпурный поставлен ковер...
Хан восседает средь тысячи мурз и князей...
Князь Михаил8 перед ставкой стоит у дверей...
Подняты копья над княжеской светлой главой...
Молят бояре горячей мольбой...

«Не поклонюсь истуканам вовек», - он твердит...
Миг - и повержен во прах он лежит...
Топчут ногами и копьями колют его...
Хан, изумленный, глядит из шатра своего...
Князь отвернулся со стоном и, очи закрыв,
«Я ж, - говорит, - поклонился болванам, чрез огнь я прошел,
Жизнь я святому венцу предпочел...
Но, - на Спасителя взор устремив, -
Боже! ты знаешь - не ради себя -
Многострадальный народ свой лишь паче души возлюбя!..»
Слышат бояре и шепчут, крестясь:
«Грех твой, кормилец, на нас!»
Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижно во тьму, в безпредельность глядит...
Снится ему Ярославов в Новгороде двор...
В шумной толпе и мятеж, и раздор...
Все собралися концы и шумят...
«Все постоим за святую Софию, - вопят, -
Дань ей несут от Угорской земли до Ганзы...
Немцам и шведам страшней нет грозы...
Сам ты водил нас, и Биргер твое
Помнит досель на лице, чай, копье!..
Рыцари, - памятен им пооттаявший лед!..
Конница словно как в море летит кровяном!..
Бейте, колите, берите живьем
Лживый, коварный, пришельческий род!..
Нам ли баскаков пустить
Грабить казну, на правеж нас водить?
Злата и серебра горы у нас в погребах,-
Нам ли валяться у хана в ногах!
Бей их, руби их, баскаков поганых, татар!..»
И разлилася река, взволновался пожар...
Князь приподнялся на ложе своем;
Очи сверкнули огнем,
Грозно сверкнули всем гневом высокой души, -
Крикнул: «Эй, вы, торгаши!
Бог на всю землю послал злую мзду.
Вы ли одни не хотите его покориться суду?
Ломятся тьмами ордынцы на Русь я себя не щажу,
Я лишь один на плечах их держу!..
Бремя нести - так всем миром нести!
Дружно, что бор вековой, подыматься, расти,
Веруя в чаянье лучших времен, -
Всё лишь в конец претерпевый - спасен!..»
Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижно во тьму, в безпредельность глядит...
Тьма, что завеса, раздвинулась вдруг перед ним...
Видит он: облитый словно лучом золотым,
Берег Невы, где разил он врага...
Вдруг возникает там город... Народом кишат берега...
Флагами веют цветными кругом корабли...
Гром раздается; корабль показался вдали...
Правит им кормчий с открытым высоким челом...
Кормчего все называют Царем...
Гроб с корабля поднимают, ко храму несут,
Звон раздается, священные гимны поют...
Крышу открыли... Царь что-то толпе говорит...
Вот - перед гробом земные поклоны творит...
Следом - все люди идут приложиться к мощам...
В гробе ж, - князь видит, - он сам...
Тихо лампада пред образом Спаса горит...
Князь неподвижен лежит...
Словно как свет над его просиял головой -
Чудной лицо озарилось красой,
Тихо игумен к нему подошел и дрожащей рукой
Сердце ощупал его и чело -
И, зарыдав, возгласил: «Наше солнце зашло!»
                                                               1875

Aleksandr_family.jpg

Император Александр Третий с Семьей. Гатчина


У ГРОБА ГРОЗНОГО

Средь царственных гробов в Архангельском соборе
На правом клиросе есть гроб. При гробе том
Стоишь невольно ты с задумчивым челом
И с боязливою пытливостью во взоре...
Тут Грозный сам лежит!.. Последнего суда,
Ты чуешь, что над ним судьба не изрекала;
Что с гроба этого тяжелая опала
Еще не снята; что, быть может, никогда
На свете пламенней души не появлялось...
Она - с алчбой добра - весь век во зле терзалась,
И внутренним огнем сгорел он... До сих пор
Сведен итог его винам и преступленьям;
Был спрос свидетелей; поставлен приговор, -
Но нечто высшее всё медлит утвержденьем,
Недоумения толпа еще полна,
И тайной облечен досель сей гроб безмолвный...
Вот он!.. Иконы вкруг. Из узкого окна
В собор, еще святых благоуханий полный,
Косой вечерний луч на темный гроб упал
Узорной полосой в колеблющемся дыме...
О, если б он предстал - теперь - в загробной схиме,
И сам, как некогда, народу речь держал:
"Я царство создавал - и создал, и доныне, -
Сказал бы он, - оно стоит - четвертый век...
Судите тут меня. В паденьях и гордыне
Ответ мой - Господу; пред Ним - я человек.
Пред вами - Царь! Кто ж мог мне помогать?.. Потомки
Развенчанных князей, которым резал глаз
Блеск царского венца, а старых прав обломкн
Дороже были клятв и совести?.. Держась
За них, и Новгород: что он в князьях, мол, волен!
К Литве, когда Москвой стеснен иль недоволен!
А век тот был, когда венецианский яд,
Незримый как чума, прокрадывался всюду:
В письмо, в причастие, ко братине и к блюду...
Княгиня - мать моя - как умерла? Молчат
Княжата Шуйские... Где Вельский? Рать сбирает?
Орудует в Крыму и хана подымает!
Под Серпуховом кто безбожного навел
На своего Царя и указал дорогу?
Мстиславский? Каешься?.. А Курбский? Он ушел!
«Не мыслю на удел», - клянется мне и Богу,
А пишется в Литве, с панами не таясь,
В облыжных грамотах как «Ярославский князь»!
Клевещет - на кого ж? На самоё Царицу -
Ту чистую, как свет небесный, голубицу!..
Всё против!.. Что же я на царстве?.. Всем чужой?..
Идти ль мне с посохом скитаться в край из края?
Псарей ли возвести в боярство - и покой
Купить, им мерзости творить не возбраняя,
И ненавистью к ним всеобщей их связать
С своей особою?.. Ответ кто ж должен дать
За мерзость их, за кровь?.. Покинутый, болящий,
Аз - перед Господом - аз - аки пес смердящий
В нечестьи и грехе!..
Но Царь пребыл Царем.
Навеки утвердил в народе он своем,
Что пред лицом Царя, пред правдою державной
Потомок Рюрика, боярин, смерд - все равны,
Все - сироты мои....
И царство создалось!
Но моря я хотел! Нам нужно насажденье
Наук, ремесл, искусств, все с боя брать пришлось!
Весь Запад завопил; опасно просвещенье
Пустить в Московию! Сам кесарь взор возвел
Тревожно на небо: двуглавый наш орел
Уже там виден стал - и занавесь упала,
И царство новое пред их очами встало...

Оно не прихотью явилося на свет.
В нем не одной Руси спасения завет:
В нем Церкви истинной хоругвь, и меч, и сила!
Единоверных скорбь, чтоб быть ему, молила -
И - бысть!.. Мой дед, отец трудилися над ним,
Я ж утвердил навек - хоть сам раздавлен им...
Вы всё не поняли?.. Кто ж понял? Только эти,
Что в ужасе, как жить без государства, шли
Во дни великих смут, с крестом, со всей земли
Освобождать Москву... Моих князей же дети
Вели постыдный торг с ворами и Литвой,
За лишние права им жертвуя Москвой!..
Да! Люди средние и меньшие, водимы
Лишь верою, что Бог им учредил Царя
В исход от тяжких бед, что Царь, лишь Им судимый,
И зрит лишь на Него, народу суд творя, -
Ту веру дал им я, сам Божья откровенья
О ней исполняся в дни слез и сокрушенья...
И сей священный огнь доныне не угас:
Навеки духом Русь с Царем своим слилась!
Да! Царство ваше - труд, свершенный Иоанном,
Труд, выстраданный им в бореньи неустанном.
И памятуйте вы: всё то, что строил он, -
Он строил на века! Где - взвел до половины,
Где - указал пути... И труд был довершен
Уж подвигом Петра, умом Екатерины
И вашим веком...

Да! Мой день еще придет!
Услышится, как взвыл испуганный народ,
Когда возвещена Царя была кончина,
И сей народный вой над гробом властелина -
Я верую - в веках вотще не пропадет,
И будет громче он, чем этот шип подземный
Боярской клеветы и злобы иноземной...»

                                                           1887


КТО ОН?

Лесом частым и дремучим,
По тропинкам и по мхам,
Ехал всадник, пробираясь
К светлым невским берегам.

Только вот - рыбачья хата;
У реки старик стоял,
Челн осматривал дырявый,
И бранился, и вздыхал.

Всадник подле - он не смотрит.
Всадник молвил: «Здравствуй, дед!»
А старик в сердцах чуть глянул
На приветствие в ответ.

Все ворчал себе он под нос:
«Поздоровится тут, жди!
Времена уж не такие...
Жди да у моря сиди.

Вам ведь все ничто, боярам,
А челнок для рыбака
То ж, что бабе веретена
Али конь для седока.

Шведы ль, наши ль шли тут утром,
Кто их знает - ото всех
Нынче пахнет табачищем...
Ходит в мире, ходит грех!

Чуть кого вдали завидишь -
Смотришь, в лес бы... Ведь грешно!..
Лодка, вишь, им помешала,
И давай рубить ей дно...

Да, уж стала здесь сторонка
За теперешним Царем!..
Из-под Пскова ведь на лето
Промышлять сюда идем».

Всадник прочь с коня и молча
За работу принялся;
Живо дело закипело
И поспело в полчаса.

Сам топор вот так и ходит,
Так и тычет долото -
И челнок на славу вышел,
А ведь был что решето.

«Ну, старик, теперь готово,
Хоть на Ладогу ступай,
Да закинуть сеть на счастье
На Петрово попытай». -
«На Петрово! эко слово
Молвил! - думает рыбак. -
С топором гляди как ловок...
А по речи... Как же так?..»

И развел старик руками,
Шапку снял и смотрит в лес,
Смотрит долго в ту сторонку,
Где чудесный гость исчез.
                                 1841, 1858

domik_aleksandra.jpg

                         "Пока русский Царь удит рыбу, Европа может подождать!"                                         Рыбачий домик Императора Александра Третьего в Лангенкоски (Финляндия)


БАБУШКА И ВНУЧЕК

В святцах у бабушки раз
Внучек цветок увидал;
«Тут сувенирчик у вас, -
Он, улыбаясь, сказал, -

Что, если б он говорил?
Может быть, целый роман
Мне бы теперь он открыл...
Был бы и муж там тиран,

Ночь, соловей и луна,
Быстрый свидания час...
Было - и в те времена -
Много, чай, всяких проказ?..»

«Грех над старухой шутить... -
Бабушка внучку в ответ, -
Кто ж бы еще подарить
Мог мне его, как не дед?»

«Дедушкин это цветок? -
Внучек опять. - Признаюсь,
Вот угадать бы не мог!
Дедушка! Этакой туз!»

«Молод покойничек был!..
Ну, да и я-то тогда...
В мыслях-то ветер бродил!
Тоже была молода...

Ездили раз мы весной,
В ранний улов стерлядей,
К мельнице нашей лесной...
Батюшка... Много гостей...

Я и стою на мосту;
Вкруг молодежь мне поет
Всё про мою красоту.
Что тут на ум не взбредет.

Мельница так и дрожит;
Омут-то в пенных буграх
Ходенем ходит, кипит,
Так что и вспомнить-то страх!

В воду и кинь я цветок!
«Кто, - говорю я, - спрыгнет
С мосту отсюда в поток
И мой цветок принесет,

Тот мне и есть кавалер!»
Все засмеялись вокруг,
Только один офицер
С мосту-то прямо и - бух!

Я обомлела. Народ
Бросился к лодкам, к реке...
Только глядим - он плывет,
Держит цветок мой в руке...

Мне подает: я готов
Жизнь, мол, за вас положить!..
Вот молодец был каков!
Да, не любил он шутить!

Дедушку я твоего
Тут и узнала тогда...
Так и пошла за него...
Был человек это!.. Да!..

Старого века кремень!
Барин он был матерой!
Сёл что имел, деревень!
Видный, красавец собой,

Соколом ясным ходил!
Первым везде был лицом!
Что он народу кормил,
Ну да и сам жил царем...

В гости ль меня вывозил -
В золото, жемчуг, атлас,
Словно царицу, рядил,
Словно как вез на показ!

Серый лихой шестерик
Держат едва под уздцы...
Кучер был сила мужик!
И гайдуки молодцы!

И, как жила я за ним.
Тронуть меня уж не смей
Кто хоть бы словом худым:
Со свету сгонит - ей-ей!

Да, это был человек!..
Нынче и род уж не тот!
Нынче - не тот уж и век!
Мелкий пошел всё народ!..»

«Бабушка! - внучек прервал. -
Я от самих стариков
Часто про деда слыхал:
Он не совсем был таков!

Был он - надменный богач!
Жил - азиатским пашой;
Сам и судья, и палач,
Ночью езжал на разбой;

И в душегубстве не раз
Был по суду обвинен...
Правда, в то время у нас
Знатному что был закон!

Пьянство и ночью и днем!
В доме жил целый гарем!
Вы же - всю жизнь под замком
В страхе дрожали меж тем.

Вас-то он будто любил!
Боже мой! Он, как злодей,
Вашу всю жизнь загубил,
Вас загубил и детей!

Месяц иль два присмирев,
Первой-то страстной порой,
Ласков был с вами, как лев
С львицей своей молодой!

Ну, а как душу отвел...
Бабушка! сердце во мне
Рвется при мысли - что зол
Вынесли вы-то одне!

Верьте, люблю я, как мать,
Вас за страдальный ваш век...
Что ж от меня вам скрывать!
Дед был - дурной человек!..»

Бабка трясет головой,
Шепчет на речи его:
«Что говорить мне с тобой!
Ты не поймешь ничего!»

Вяжет старушка чулок,
Вяжет чулок и молчит,
И на засохший цветок
Нежно порою глядит -

Смотрит на бабушку внук...
Он изумлен, что у ней
Слезы закапали вдруг
Тихо из тусклых очей...

В жизни дитя - не умел
Сердце еще он понять!
Он испытать не успел,
Как оно может прощать!

Как из-за прошлых скорбей.
Их разгоняя, что тьму,
Сладкий лишь миг всё ясней
Издали светит ему;

И, как святой идеал,
Образ рисует того,
Кто это сердце терзал,
Кто так измучил его!..
                                        1857


ЕМШАН

Степной травы пучок сухой,
Он и сухой благоухает!
И разом степи надо мной
Всё обаянье воскрешает...

Когда в степях, за станом стан,
Бродили орды кочевые,
Был хан Отрок и хан Сырчан,
Два брата, батыри лихие.

И раз у них шел пир горой -
Велик полон был взят из Руси!
Певец им славу пел, рекой
Лился кумыс во всем улусе.

Вдруг шум и крик, и стук мечей,
И кровь, и смерть, и нет пощады!
Всё врозь бежит, что лебедей
Ловцами спугнутое стадо.

То с русской силой Мономах
Всесокрушающий явился;
Сырчан в донских залег мелях,
Отрок в горах кавказских скрылся.

И шли года... Гулял в степях
Лишь буйный ветер на просторе...
Но вот - скончался Мономах,
И по Руси - туга и горе.

Зовет к себе певца Сырчан
И к брату шлет его с наказом:
«Он там богат, он царь тех стран,
Владыка надо всем Кавказом, -

Скажи ему, чтоб бросил всё,
Что умер враг, что спали цепи,
Чтоб шел в наследие свое,
В благоухающие степи!

Ему ты песен наших спой, -
Когда ж на песнь не отзовется,
Свяжи в пучок емшан степной
И дай ему - и он вернется".

Отрок сидит в златом шатре,
Вкруг - рой абхазянок прекрасных;
На золоте и серебре
Князей он чествует подвластных.

Введен певец. Он говорит,
Чтоб в степи шел Отрок без страха,
Что путь на Русь кругом открыт,
Что нет уж больше Мономаха!

Отрок молчит, на братнин зов
Одной усмешкой отвечает, -
И пир идет, и хор рабов
Его что солнце величает.

Встает певец, и песни он
Поет о былях половецких,
Про славу дедовских времен
И их набегов молодецких, -

Отрок угрюмый принял вид
И, на певца не глядя, знаком,
Чтоб увели его, велит
Своим послушливым кунакам.

И взял пучок травы степной
Тогда певец, и подал хану -
И смотрит хан - и, сам не свой,
Как бы почуя в сердце рану,

За грудь схватился... Все глядят:
Он - грозный хан, что ж это значит?
Он, пред которым все дрожат, -
Пучок травы целуя, плачет!

И вдруг, взмахнувши кулаком:
«Не царь я больше вам отныне! -
Воскликнул. - Смерть в краю родном
Милей, чем слава на чужбине!»

Наутро, чуть осел туман
И озлатились гор вершины,
В горах идет уж караван -
Отрок с немногою дружиной.

Минуя гору за горой,
Всё ждет он - скоро ль степь родная,
И вдаль глядит, травы степной
Пучок из рук не выпуская.
                                           1874

_________________________________________________________

1 Эти строки А. К. Толстого, как и соответствующие образы в романе «Князь Серебряный», явно вдохновляли С. Эйзенштейна в фильме «Иван Грозный» (эпизод царского пира).
2 Манягин В. Г. Правда Грозного Царя. М. 2007; Фомин С. В. Грозный Царь Иоанн Васильевич. М., 2009.
3 Лурье Я. С. Переписка Грозного с Курбским // Переписка Ивана Грозного с Андреем Курбским. Л.: Изд-во «Наука», 1979 («Литературные памятники»). С. 220.
4 Переписка Ивана Грозного и Андрея Курбского. Л.: Изд-во «Наука», 1979. С. 54 (и далее в других редакциях того же письма).
5 См. указатель к переписке Царя Иоанна Грозного и кн. Андрея Курбского в том же изд., с. 428.
6 Указание С. В. Фомина. См.: Мемуары графа С. Д. Шереметева. /Сост. Л. И. Шохин. М.: Индрик, 2001. С. 539-540. Граф Сергей Дмитриевич Шереметев - историк, адъютант и личный друг Императора Александра III.
7 Городец на Волге; там умер на возвратном пути из Орды В.К. Александр Ярославич Невский в 1263 г. - Прим. А. Н. Майкова.
8 Кн. Михаил Черниговский.

 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати