Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

РУССКАЯ КЛАССИКА

 

Глаза Государя. Царь и Царская Семья в памяти Марины Ивановны Цветаевой

Автор: Наталия Ганина

Наша Эпоха


ГЛАЗА ГОСУДАРЯ

Царь и Царская Семья в памяти Марины Ивановны Цветаевой

 

      Выборка с необходимыми пояснениями - вот всё, что здесь требуется. Предваряется она кратко и просто: был русский поэт, который это помнил и об этом писал - которому это было дано. Посмотрим, как это осуществилось.

      По счастью, тема "Марины Цветаевой" оказывается здесь заведомо и самоочевидно излишней.  Ибо сказать "моя Царская Семья" нельзя, а если сказать "мой Государь", то будет это не присвоением и не отграничением ("у всякого свой"), а выражением подданства и верности.

      То, что это было дано, явствует уже из раннего стихотворения, в мирные времена оставшегося бы собой и в себе:

 

                                                     ЛЮДОВИК XVII

                                      Отцам из роз венец, тебе из терний,

                                      Отцам - вино, тебе - пустой графин.

                                      За их грехи ты жертвой пал вечерней,

                                      О на заре замученный дофин!

 

                                      Не сгнивший плод, - цветок неживше-свежий

                                      Втоптала в грязь народная гроза.

                                      У всех детей глаза одни и те же:

                                      Невыразимо-нежные глаза!

 

                                     Наследный принц, ты стал курить из трубки,

                                     В твоих кудрях мятежников колпак,

                                     Вином сквернили розовые губки,

                                     Дофина бил сапожника кулак.

 

                                     Где гордый блеск прославленных столетий?

                                     Исчезло всё, развеялось во прах!

                                     За всё терпели маленькие дети:

                                     Малютка-принц и девочка в кудрях.

 

                                     Но вот настал последний миг разлуки.

                                     Чу! Чья-то песнь! Так ангелы поют...

                                      И ты простер слабеющие руки

                                      Туда наверх, где странникам - приют

 

                                      На дальний путь доверчиво вступая,

                                      Ты понял, принц, зачем мы слёзы льём,

                                      И знал, под песнь родную засыпая,

                                      Что в небесах проснёшься - королём.

                                                                                                     ("Вечерний альбом")

      Отсюда - прямой путь к другим стихам:

*

                                         За Отрока - за Голубя - за Сына

                                         За царевича младого Алексия

                                         Помолись, церковная Россия!

 

                                         Очи ангельские вытри,

                                         Вспомяни как пал на плиты

                                         Голубь углицкий - Димитрий.

 

                                         Ласковая ты, Россия, матерь!

                                        Ах, ужели у тебя не хватит

                                        На него - любовной благодати?

 

                                        Грех отцовский не карай на сыне.

                                        Сохрани, крестьянская Россия,

                                        Царскосельского ягненка - Алексия!

(4 апреля 1917

третий день Пасхи)

      Здесь, как и во всём "Лебедином стане" - многое. И чистая любовь, и прозрение сути ("голубь углицкий - Димитрий") - и некая отстраненность ("помолись" - то есть: "ты помолись..."), и въевшийся чад дней: "грех отцовский" (хотя, быть может,  и не "грех отца", а, как  в "Людовике XVII",  грех отцов)... Ибо "Лебединый стан" - великая разноголосица той Москвы; как в "Слове о полку Игореве": "крычать телегы полунощи, рцы лебеди роспужени".   Но вот первое (не считая стихотворного посвящения книги) стихотворение, датированное 2 марта 1917:

*

                                       Над церкóвкой - голубые облака,

                                       Крик вороний...

                                       И проходят - цвета пепла и песка -

                                       Революционные войска.

                                       Ох ты барская, ты царская моя тоска!

 

                                       Нету лиц у них и нет имен, -

                                       Песен нету!

                                       Заблудился ты, кремлевский звон,

                                       В этом ветреном лесу знамен.

                                       Помолись, Москва, ложись, Москва, на вечный сон!

 

      Не то же ли в дневнике Иоанна Восторгова: "Сердце вещее чует смертную тоску... Неужели "времена исполнились"? Чудилось мне, что Москва не спит, а чует день расплаты за грехи свои и грехи отцов... Что камень уже сорвался с горы и только Творец Один может сдержать его падение на виновные и невиновные головы".

      (То же... но "Творец Один" - только в слове будущего священномученика).

 

Family_Tsar_in_1913.jpg

      И еще из  того же дневника: "1 марта. /.../ По Пятницкой к Кремлю почти сплошно движется движется по тротуару толпа фабричных рабочих, беженцев, беженок и множество откуда-то появившихся жидов и жидовок. Толпа сосредоточенно молчит, идет себе и идет... Ни шутки, ни возгласа, ни мальчишек... Так я видел в дестве шли стихийно на сотни десятин и верст переселяющиеся зайцы, в другой раз суслики, в третий раз мыши, и наконец в четвертый раз в Киеве, перед наводнением от ливня шли в чердаки крысы. Безмолвно, словно очарованные... Чем? Грядущим бедствием - ответ подсказала мне память /.../ Безспорно, эти люди шли, думая, что идут по воле... А со стороны видно было, что воли-то нет у них... Что есть высший приказ. И что остановить камень не в их власти. Они проделают всё, что надо, и сами никогда, в большинстве, не дадут себе отчета, что они сделали и делали /.../ Толпа, повторяю, истово шла... Серьезно, священнодействуя шла... Это был не ход вроде церковного, а скорее облеченных во плоть привидений... Да это, вероятно, и глубоко верное сравнение. "Рок влёк"..."1

      А в "Лебедином стане" - жуткое:

                                     ... Свершается страшная спевка,                                        

                                         Обедня еще впереди...

(26 мая 1917)

      Ветер  листает страницы.

*

                                              Идет по луговинам лития.

                                              Таинственная книга бытия

                                              Российского - где судьбы мiра скрыты -

                                              Дочитана и наглухо закрыта.

                                              И рыщет ветер, рыщет по степи:

                                              - Россия! - Мученица! - С миром - спи!

(30 марта 1918)

*

                                     Трудно и чудно - верность до гроба!

                                     Царская роскошь - в век площадей!

                                     Стойкие души,  стойкие рёбра, -

                                     Где вы, о люди минувших дней?!

 

                                     Рыжим татарином рыщет вольность,

                                     С прахом равняя алтарь и трон.

                                     Над пепелищами рев застольный

                                     Беглых солдат и неверных жен.

(11 апреля 1918)

      И вдруг:

*

                                           Это просто, как кровь и пот:

                                           Царь - народу, царю - народ.

 

                                           Это ясно, как тайна двух:

                                           Двое рядом, а третий - Дух.

 

                                           Царь с небес на престол взведен:

                                           Это чисто, как снег и сон.

 

                                           Царь опять на престол взойдет -

                                           Это свято, как кровь и пот.

 

(7 мая 1918, 3-ий день Пасхи

(прим. М.Ц.: а оставалось ему жить меньше трех месяцев!)

      И не о таком ли - не  об этом ли сказано: "Моложе была, и монархия была, - не понимала: почему небесная твердь. Революция и собственная душа научили".2

*

Бог - прав

    Тлением трав,

    Сухостью рек,

    Воплем калек,

 

      Вором и гадом,

        Мором и гладом,

           Срамом и смрадом,

         Громом и градом.

 

             Пóпранным Слóвом.

         Прóклятым годом.

        Пленом Царёвым.

           Вставшим народом.

(12 мая 1918

прим. М.Ц.: NB! Очевидно, нужно понять: Бог всё-таки прав, прав - вопреки).

 

... Дабы на койке нам

Помнить - Царство!..

 

*

                                          Над черною пучиной водною -

                                          Последний звон.

                                          Лавиною простонародною

                                          Низринут трон.

 

                                          Волóчится кровавым волоком

                                          Пурпур царей.

                                          Греми, греми, последний колокол

                                          Русских церквей!

 

                                          Кропите, слезные жемчужинки,

                                          Трон и алтарь.

                                          Крепитесь, верные содружники:

                                          Церковь и Царь!

 

                                          Цари земные низвергаются.

                                          - Царствие! - Будь!

                                          От колокола содрогаются

                                          Город и грудь.

 

(9 октября 1918

день Иоанна Богослова)

      И, наконец, не из "Лебединого стана", таинственное, незавершенное :

*

                                                 Дело Царского Сына -

                                                 Быть великим и добрым

                                                 ........................

                                                 Чтить голодные ребра,

 

                                                 Выть с последней солдаткой,

                                                 Пить с последним бродягой,

                                                 Спать     ...................

                                                 В сапогах и при шпаге.

 

                                                 А еще ему дело:

                                                 Встать в полночную пору,

                                                 Прочь с дороженьки белой -

                                                 Ввысь на вышнюю гору...

 

                                                 Над пучиной согнуться,

                                                 Бросить что-то в пучину...

                                                 - Никогда не вернуться -

                                                 Дело Царского Сына!

(9 ноября 1918)

     - А что же  "Царю - на Пасху" (не говоря уж о "Москве подпольной" и  упоении Керенским и Корниловым3)? - Все они  - воплощение того же разнобоя голосов и дней, а первое - взрыв пустой февральской мечтательности. Но придется вспомнить:    

 

                                                      ЦАРЮ - НА ПАСХУ

 

                                                       Настежь, настежь

                                                       Царские врата!

                                                       Сгасла, схлынула чернота.

                                                       Чистым жаром

                                                       Горит алтарь.

                                                       - Христос Воскресе,

                                                       Вчерашний Царь!

 

                                                       Пал без славы

                                                       Орёл двуглавый.

                                                       - Царь! - Вы были неправы.

 

                                                       Помянет потомство

                                                       Еще не раз -

                                                       Византийское вероломство

                                                       Ваших ясных глаз.

 

                                                       Ваши судьи -

                                                       Гроза и вал!

                                                       Царь! Не люди -

                                                       Вас Бог взыскал.

 

                                                       Но нынче Пасха

                                                       По всей стране.

                                                       Спокойно спите

                                                       В своем Селе,

                                                       Не видьте красных

                                                       Знамен во сне.

 

                                                       Царь! - Потомки

                                                       И предки - сон.

                                                       Есть - котомка,

                                                       Коль отнят - трон.

                      (Москва, 2 апреля 1917

первый день Пасхи)

      ...Возможно, по сравнению с оголтелым лаем тех дней это - доброе слово? С "Царем" с большой буквы, с обращением на "Вы"? С пожеланием "спокойного сна" и "доброго пути"?

      Навестили ради Праздника... Но кого? Выдуманного -   какого-то "вчерашнего" (вроде газеты),  "неправого", "византийски-вероломного" (если не "коварного"), только будто и дрожащего за свой спокойный сон - и, главное, ничего, ни зги не понимающего (даже того, что "Бог взыскал"). Непроставленный эпиграф, камертон этих стихов - знаменитая (и хорошо известная М.Ц.) фраза Людовика XVI:  "Mais c'est une révolte, tout cela!" - с торжественным ответом: "Non, Sire, s'est la Révolution!"4  (Не продолжить ли: rêvasserie, réveil...) Но не будем спешить с осуждением. Короля Франции М.И еще помянет.   Отзовется - вернется и этот печальный пасхальный подарок.

      И вот еще что. Верно, в Москве на Пасху - в Кремле, в соборах, где чистым жаром горит алтарь, "где Царицы спят и Цари", даже при всем человеческом (временнóм) незнании и небрежении - да просто говоря, даже сквозь всероссийское многолетие "благоверному временному правительству" - нельзя было не вспомнить Государя и ясных Его глаз. 

      Но что же имела в виду М.И., говоря  о себе в письме к Н. Вундерли-Фолькарт (Медон, 17-го октября 1930 г.): "В  разгар революции, в 1919-м, самом страшном году, перед залом в 2000 человек вещала с эстрады о своей любви к последнему Царю..." (пер. К.М. Азадовского; "вещала о любви" - есть ли этот иронический оттенок в немецком оригинале письма? возможно, и нет...) Какие стихи? Как мы с грустью видим, в "Лебедином стане" нет любви к последнему Царю, если иметь в виду Государя Императора Николая II. Упоминание имеет какой-то смысл лишь в том случае, если читать: "любви к последнему Царю вообще" ("Низвергаемый с престола, // Вспомни - Феба! // Низвергаемый - не долу // Смотрит, - в небо!") А стихи, должно быть, - "Да, ура! - За Царя! - Ура!" - то, что с эстрады (по определению М.Ц., "плахи") только и звучит.

      Нет любви - да и Царя там по сути нет (есть Цесаревич:  "Отрок - Голубь - Сын"), и в этом - весь воздух дней. Точнее, Он "где-то есть", то "в своем Селе" (откуда вот-вот пустят пó мiру), то "на уральском полустанке"5, но всегда вне ревущего потока событий. В апреле 1917 Он - "вчерашний" и пр., поминают Его в Москве какие-то, русского слова не подберешь, zwielichtige Personen6; но уже в октябре "вчерашний" звучит вновь и совершенно иначе: "Царский памятник вчерашний - пуст, // И над памятником Царским - луна" ("в винном облаке луна": разгром города). И вдруг на Пасху 1918: "Царь опять на престол взойдет". Примечание напоминает о Том, Кому тогда "оставалось жить меньше трех месяцев", но в стихе это скорее "Царь вообще". Показательная неясность: что означает "Царь с небес на престол взведен" (то есть "с небес возведен")? Или всё-таки сведен? То же безотчетное колебание - в "Крепитесь, верные содружники:// Церковь и Царь" etc и в "Царь и Бог! Простите малым...",  громокипящих тогда, когда Царь уже не в "Селе", а в  земле. Видимо, так тогда чувствовали, ибо всё это совершенно укладывается в возглас няни Пришвина о Государе: "Он жив ли, жив ли, Батюшка-покойник!"

------

      Наиболее важная дневниковая запись тех лет - "Расстрел Царя". Примечательно, что в записных книжках 1918 г. она отсутствует (опубликована в "Последних новостях" от 25 декабря 1925 г.), но входит в рукопись книги прозы "Земные приметы" (упомянута как "уличное впечатление от расстрела Царя" в  письме к Р.Б.Гулю от 5-6 марта 1923 г.).

      Итак, давнее воспоминание оживает, более того - выдвигается как одно из главных.

 

"Расстрел Царя

      Возвращаемся с Алей с каких-то продовольственных мытарств унылыми, унылыми, унылыми, унылыми проездами пустынных бульваров. Витрина - жалкое окошко часовщика! Среди грошевых мелочей огромный серебряный перстень с геробом. Потом какая-то площадь. Стоим, ждем трамвая. Дождь. И дерзкий мальчишеский петушиный выкрик:

      - Расстрел Николая Романова! Расстрел Никлоая Романова! Николай Романов расстрелян рабочим Белобородовым!

      Смотрю на людей, тоже ждущих трамвая и тоже (то же!) слышавших. Рабочие, рваная интеллигенция, солдаты, женщины с детьми. Ничего! Хоть бы кто! Хоть бы что! Покупают газету, проглядывают мельком, снова отводят глаза - куда? Да так, в пустоту. А может, трамвай выколдовывают.

      Тогда я, Але, сдавленным ровным и громким голосом (кто таким говорил - знает): - Аля, убили русского Царя, Николая II. Помолись за упокой его души!

      И Алин тщательный, с глубоким поклоном, троекратный крест. (Сопутствующая мысль: "Жаль, что не мальчик. Сняла бы шляпу"). "

      Что на это сказать? - Улица есть улица. - Год 1918 - не диво после всего 1917-го (вот 1917-й после 1913-го - диво). Это уже пеплы, прах. Чего тут и ждать. - Знаю я, как молчат (помалкивают) задавленные лавиной ужасов люди. -  И всё же: народ безмолвствует (пусть безмолвием данного часа).  - Поминали в храмах. -   И снова: "Ты помолись..." (и потом, в домашней молитве Али: "Упокой, Господи, душу Николая II")... - И наконец: в этом жесте (не кресте и поклоне Али, а жесте М.И.) - всё Добровольчество.

-----

      1919 г. Записная книжка. Не будем здесь испытывать мысли на вес, оставим этот голос наедине с собой и с теми, о ком это говорится.        

      "О, господа! Почитайте "La Famille Royale au Temple (Journal de Captivité par Céry)" - тогда вы поймете почему мне так - до зарезу - необходимо умереть!"7

      "Завещание Короля - тщательными, ясными - совсем не гениальными! - большими буквами от руки написанное - avec deux ratures!

      /.../ Я сейчас почти ненавижу Marie-Antoinett'у за то, что заставила ее сказать о Короле в Фортуне - и, любя ее, счастлива, что она взошла на эшафот".

      "О, Людовик XVI,  Людовик XVI! Как Вы не умели быть Королем (совсем как я не умею быть барыней!), как Вы ежечасно роняли свое королевское достоинство: говорили с хамами, которые пускали Вам дым в лицо, благодарили каких-то мерзавцев за кажущееся доброе отношение, извинялись перед негодяем, за то что вполне заслуженно одернули его, велев отойти от печки, - Вам было холодно и Вы - в последнюю ночь на земле - хотели погреться! -

      Нет, Людовик XVI, Вы умели быть только человеком!"

      "Завещание Людовика XVI для меня невозможнее, чем вся Голгофа! Ибо Христос был Сыном Бога, а Вы - сын Царя!"

      " - Мария Антуанэтта! Вас я люблю, как свою грешность, а Вас, Людовик XVI - как свою святость".

      "Мне почти хочется сказать: "И я перед Вами грешна..."

-----

      Берлин 1922 г.

      "В первый раз войдя в мою комнату в Pragerpension'e, Белый на столе увидел - вернее, стола не увидел, ибо весь он был покрыт фотографиями Царской Семьи: Наследника всех возрастов, четырех Великих Княжон, различно сгруппированных, как  цветы в дворцовых вазах, Матери, Отца...

            И он, наклонясь:

     - Вы это... любите?

      Беря в руки Великих Княжон:

      - Какие милые!.. Милые, милые, милые!   "

            И с каким-то отчаянием:

-         Люблю тот мiр!"

("Пленный дух")

      За отчаяние это - спасибо  Андрею Белому, Борису Николаевичу Бугаеву.

      О себе М.И. не говорит, но ясно, что там, где это отчаяние (пусть сначала  самой душе странное - "какое-то") начинается - начинается живое. Как сказано М.И. о ком-то: "Впервые - человеком".

 

Family_Tsar.jpg

-----

      Как известно, "Поэма о Царской Семье", начатая в 1929 г., не окончена. Многое из написанного утрачено (в любом случае жаль). Сама М.И. сказала об этом: "Во мне вечно и страстно борются поэт и историк. Знаю это по своей огромной (неконченной) вещи о Царской Семье, где историк поэта - загнал" (В.Н. Буниной, Кламар, 28 августа 1933 г.). Но точнее определяет суть дела ее же запись 1919 г. (в дни чтения "Journal de Captivité"):

      "Нельзя писать пьес ни об Иоанне д'Арк, ни о Марии-Антуанэтте (в Тампле).

     - Святотатство. -

      И еще: ибо некоторые судьбы совершенны".

      Но в 1928 г. написан "Перекоп", но, должно быть, и этим не исчерпан какой-то сложный внесловесный спор с Пастернаком, то есть пастернаковским "Лейтенантом Шмидтом" (по отмеченному М.И. слову Ф. Степуна, "жертвой мечтательности, а не героем мечты"), но не уходит из памяти Царская Семья, и вот:

      "Сейчас пишу большую поэму о Царской Семье (конец). Написаны: Последнее Царское - Речная дорога до Тобольска - Тобольск воевод (Ермака, татар, Тобольск до Тобольска, когда еще звался Искер или: Сибирь, отсюда - страна Сибирь). Предстоит: Семья в Тобольске, дорога в Екатеринбург, Екатеринбург - дорога на Рудник Четырех братьев (тáм жгли). Громадная работа: гора. Радуюсь.

      Не нужна никому. Здесь не дойдет из-за "левизны" ("формы", - кавычки из-за гнусности слова). там - туда просто не дойдет, физически, как всё, и больше - меньше - чем все мои книги. "Для потомства?" Нет. Для очистки совести. И еще от сознания силы: любви и, если хотите, - дара. Из любящих только я смогу. Потому и должна" (Р.Н. Ломоносовой - Meudon, 1-го февраля 1930 г.).         

      "И вот - пишу Перекоп (к-го никто не берет и не возьмет п.ч. для монархистов   непонятен словесно, а для эсеров неприемлем внутренно) - и Конец Семьи (Семи - т.е. Царской Семьи, семеро было) /.../ "(Ей же -  Meudon, 3-го апреля 1930 г.)8

      ... "Радуюсь"? Ясно, что "радуюсь" - о радости долга и труда ("дара-поручения"), но даже при этом невозможно, немыслимо это "радуюсь" при  Екатеринбурге, при "там жгли".   А без "радуюсь" остается: "гора". Потому и не сбылось.

      Не сбылось, но и это было приношением, в те годы редким. Пусть М.И. сочла Царственных Мучеников всего лишь героями и стала писать как о героях - многие ли Их тогда считали хотя бы героями? Не сбылось, но и не окончилось...

      Примечательно, что ни в одном из сохранившихся фрагментов поэмы нет образа Государя. "А в несохранившихся?" - Как знать9; но нетрудно убедиться, что в работе над поэмой М.И. обращалась прежде всего к памяти Государыни.

      "Саломея! Если Вы в городе, не могли бы Вы - если найдете это нужным - встретить меня с Вырубовым? Я сейчас собираю материал для одной большой вещи - мне нужно всё знать о Государыне А. Ф. - м.б. он может указать мне иностранные источники, к-ых я не знаю, м.б. живо что-нибудь из устных рассказов Вырубовой. М.б. я ошибаюсь и он совсем далек? Но тогда - общественные настроения тех дней (коронация, Ходынка, японская война) - он ведь уже был взрослым? (я росла за границей и японскую войну помню по немецкой школе: не то). - Подумайте." (С.Н.Андрониковой-Гальперн - Meudon, 15-го июля 1929 г.)      

      "Прочла весь имеющийся материал о Царице, заполучила и одну неизданную, очень интересную запись - офицера, лежавшего у нее в лазарете. Прочла - довольно скучную - книгу Белецкого о Распутине с очень любопытным приложением записи о нем Илиодора, еще в 1912 г. ("Гриша" - м.б. знаете? Распутин, так сказать, mise à nu)" (Ей же - Meudon, 20-го августа 1929 г.) 10.

      И семь лет спустя:

      "Дорогая Анна Антоновна,

      Последние мои сильные впечатления - два доклада Керенского о гибели Царской Семьи (всех было - три, на первый не попала). И вот: руку нá сердце положа скажу: невинен. По существу - невинен. Это не эгоист, а эгоцентрик, всегда живущий своим данным. Тáк, смешной случай. На перерыве первого доклада подхожу к нему (мы лет 7-8 часто встречались в "Днях", а иногда и в домах) с одним чисто фактическим вопросом (я гибель Царской Семьи хорошо знаю и К-ского на себе, себя - на нем (NB! наши знания) проверяла) - кто был при них комиссаром между Панкратовым и Яковлевым. - Никого. Был полковник Кобылинский. - Но он же не был комиссаром. - Нет. Комиссара три месяца не было никакого. (И вдруг, от всей души): - Пишите, пишите нам!! (Изумленно гляжу. Он, не замечая изумления, категорически): - Только не стихи. И не прозу. Я: - Так - что же?? - Общественное. Я: - Тогда вы пишите - поэмы!

      Он - слепой (слепой и физически, читает на два вершка от книги, но очков носить не хочет). Увидел меня: ассоциация: - пишет, а писать - значит - общественное (..."нам" в его возгласе означало - в новый, его журнал - не знаю, как называется).

      О докладе, в двух словах: хотел спасти, в Царском Селе было опасно, понадеялся на тишину Тобольска. О Царе - хорошо сказал: - "Он совсем не был... простым обыкновенным человеком, как это принято думать. Я бы сказал, что это был человек - либо сверхъестественный, либо подъестественный..." (говорил это по поводу его невозмутимости).

      Открыла одну вещь: К-ский Царем был очарован [пр. 1 с. - публ.] и Царь был К-ским  - очарован, ему - поверил [пр. 1 с. - публ.].

      Царицы К-ский недопонял: тогда - совсем не понял: сразу оттолкнулся (как почти все!), теперь - пытается, но до сих пор претыкается о ее гордость - чисто - династическую, к-ую, как либерал, понимает с трудом. Мой вывод: за 20 лет - вырос, помягчал, стал человеком. Доклад - хороший: сердце - хорошее" (А.А. Тесковой - Ванв, 19-го марта 1936 г.).        

      О Государыне здесь сказано немногое, но совершенно то же, что о своей матери и о себе: те же струны. Особенно о матери: вспомним давние слова о ней в письме к В.В. Розанову (8 апреля 1914 г.): "Весь дух воспитания - германский /.../ Гордость, часто принимаемая за сухость, стыдливость, сдержанность, неласковость (внешняя)..." и запись в книжке конца 1919-1920 гг.:  "Любовь к бедности /.../ К уюту в бедности, к мансардам, к простонародным прогулкам: заставам, кладбищам /.../  Слегка en grande dame (не bourgeoise), верней - en grand seigneur! - любовь к Людовику Баварскому /.../ - патриотизм всех стран! - одиночество - и тоже над ней смеялись и ее боялись - правдивость в глаза - неподкупность /.../ - культ книги, - теснейшим образом спаянная с причудливостью воспитанность - обожала англичан /.../ - и эта внешняя скромность: в одежде, в привычках - носила по 10 лет одно и то же платье, всегда ходила пешком... /.../ - Аристократизм. - Безукоризненность. - Когда нужно - Лёд". Запись пронзающая, покаянная: "Она умирала, окруженная полной бессердечностью своих детей: я тогда любила Спиридонову и Шмидта и ненавидела ее за то, что она не давала мне читать "Русскую историю" Шишко, - Ася бредила подъемными машинами, Эдисоном и резала свистульки с мальчишками сторожа. - Валерия ненавидела ее за то, что она ненавидела с.-д., Андрей был просто равнодушен. Ухаживала за ней горничная Даша в ярко-красной - как сейчас флаги - кофте, тоже с.-д. - Валерия учила ее на сельскую учительницу и она ела «то же что мы»". Разумеется, эта запись - не мысль о Государыне, но так увидеть и дать то прошлое можно было лишь после февраля 1917 (и его же июля 1918): "На др. день приехал из Москвы человек со льдом. Они с сестрой милосердия безумно хохотали в кухне". Когда же впоследствии, в 20-х годах, М.И. о Государыне стала думать - ясно,  чьи  и какие черты она в Ней узнавала. Впрочем, ясно также, что любое внешнее сопоставление Государыни и матери (тем более - обратное, и еще более - Государыни и себя) было бы либо грубым, либо никому не внятным11. - "Запиши себе в грудь".

      А что до Керенского, то нужное слово - "слепой" - произнесено, и не будем с человеческой доброты М.И., с ее хорошего сердца спрашивать (хотя "по существу - невинен" означает лишь "отродясь слепой"). А Керенский всё-таки лжец (нет, вы только повторите: "тишина Тобольска"! - и не сама ли М.И. сказала: "Тобольск - дощатый гроб..."), обаятель (верят же голосу!), человек не то что без хребта - без спины, и слова его в 30-е годы - не что иное, как... сами 30-е годы. Гётевское "Время ваяет человека" здесь совершенно впору. И что-то невыразимо страшное есть в попытке выдать Государя за существо низшей природы. Не так ли затевали свою предательскую "охоту" убийцы Зигфрида.

      Лучшее в сохранившихся фрагментах поэмы - о Наследнике и Государыне. "Сибирь"... есть Сибирь; Григорий Распутин, как справедливо заметила Ариадна Эфрон, предстает "кем-то вроде Вожатого", то есть совершенно не собой; портрет Анны Вырубовой - на грани с шаржем. Итак, лучшее - Сын и Мать:

                                        И опять - стопудовым жёрновом

                                        Половина - какого чёрного?

                                        - В голубые пруды атласные -

                                        Часа - царствованья - сплошь красного!

                                        Настоящего Моря Красного!

                                        От Ходынского Поля красного

                                        До веселого и красивого

                                        Алексея Кровоточивого

                                        На последнюю каплю - щедрого!

                                        Половина - давно ли первого? -

                                        Часа - царствованья - последнего

                                        На Руси...

                                        Не страшитесь: жив...

                                        Обезсилев - устав - изныв

                                        Ждать, отчаявшись - на часы!

                                       Спит Наследник Всея Руси.

 

      Кто тогда так говорил: "Алексея Кровоточивого"? Кто помянул (хоть так - не о том, но там) Красное - Чермное море?

      Другой отрывок:

                                       Вот - двое. В могучих руках - караваи.

                                       Проходят, кивают. И я им киваю.

                                       Россия! Не ими загублена - эти

                                       Большие, святые, невинные дети,

                                       Обманутые болтунами столицы.

                                       Какие открытые славные лица

                                      Отечественные. Глаза - нашей Ани!..

                                      Не плачу. Боюсь замочить вышиванье, -

                                      Зеленые ветки, Анютины глазки -

                                      Для Матери здешней тружусь Абалакской -

                                      Да смилостивится... С приветом и с хлебом

                                      Давно уже скрылись, а всё еще следом

                                      Киваю...

                                      (И слезы на пяльцы, и слезы на пальцы,

                                      И слезы на кольца!..) О, Господи, сколько!

                                      Доколе -  и сколько?.. О, Господи, сжалься

                                      Над малыми сими! Прости яко - вору...

                                      Сестре Серафиме - сестра Феодора.

 

      Сделанная М.И. попытка передать письма Государыни12 на вид удачна, внутренне - спорна. Внешнее сходство без внутреннего одухотворения. Так, например, Абалацкая икона Божией Матери была для Государыни не только (и вовсе не) "Матерью здешней", Которую требовалось умилостивить. И здесь оказывается недостаточным "знание текстов". Письма Государыни говорят знаками. Так, упоминание Ею Книги Иова ("Иова я не успела всё отметить - каждый раз находишь новое"...) может быть оценено читающим письма ровно в той мере, насколько ценна для него Книга Иова. А какие-нибудь простые на первый взгляд слова, к примеру: "Буду теперь с удовольствием Творение [sic] Григория Нисскаго читать, раньше их не имела" и последующие: "Читаю творения святаго отца нашего Григория Нисскаго, но туго идет: очень уж много о сотворении мiра" таят в себе столь многое, что и прикасаться к ним страшно. Ведь это значит: здесь Государыня будет читать творения святого отца - Ангела Григория Ефимовича, и это то же, что: "Святой нас зовет туда и наш друг". "Раньше их не имела" -  и прошлое за этим встает, и приятие воли Божией в нсстоящем. "Но туго идет: очень уж много о сотворении мiра" - с трудом читается о сотворении мiра в ожидании вестей из мiра иного, при конце мiра сего...

            Таковы знаки. Каково же то, что произносится вслух? "Сердце полно, но слова слабые" (из письма от 21 октября 1917 г.) - так ли это?

      "Мы далеко от всех поселились: тихо живем..."

      "Дух у всех семи бодр. Господь так близок, чувствуешь Его поддержку, удивляешься, что переносишь вещи и разлуки, которые раньше убили бы..."

      "Мiрское всё проходит: дома и вещи отняты и испорчены, друзья в разлуке, живешь изо дня в день. В Боге всё, и природа никогда не изменяется..."

      "Какая я стала старая, но чувствую себя матерью страны и страдаю, как за своего ребенка, и люблю мою Родину, несмотря на все ужасы теперь и все согрешения. Ты знаешь, что нельзя вырвать любовь из моего сердца и Россию тоже, несмотря на черную неблагодарность к Государю, которая разрывает мое сердце, - ведь это не вся страна".

      "Страданье со всех сторон... Но удивительный душевный мир, безконечная вера, данная Господом,  и потому всегда надеюсь. И мы тоже свидимся - с нашей любовью, которая ломает стены" ...

      ... "Слезы"? - не о своих слезах там говорится, а о людских, и "сколько еще..." - не о своих страданиях. О себе же - "всякое ныне житейское отложим попечение".

      Письма Государыни из заточения святы.

      "Нельзя писать пьес ни об Иоанне д'Арк, ни..."

      Что же уцелевает? Чистая, от чистого сердца принесенная хвала Государыне:

 

                                                     *Обитель на горе.
                                                      Молитва на коре.

                                                      Не знала та береза,
                                                      Дороги на краю,
                                                      Что в лютые морозы
                                                      Затем красу свою

                                                      - Сибирскую "корицу" -
                                                      Белила и спасала -
                                                      Чтоб русская Царица
                                                      На ней письмо писала

                                                      - За всё благодарю -
                                                      Небесному Царю.

                                                      Не знала та дорога,
                                                      С березой на краю,
                                                      Зачем седобородый
                                                      Старик - ножом - кору

                                                      Срезал. - Чтоб в келье тесной,
                                                      Рукою домовитой,
                                                      Германская принцесса -
                                                      Славянскую молитву
                                                      Чертила на листке
                                                      Сибирской бересты.

                                                      О чем она просила,
                                                      Канавы на краю...
                                                      Молитва за Россию:
                                                      За Родину - твою -

                                                      Мою...От мхов сибирских
                                                      По кипарисы Крыма:
                                                      За каждого злобивца -
                                                      И всё-таки любимца...

                                                      Тому, кто на Горе -
                                                      Молитва на коре...
                                                      Стояла та береза -
                                                      России на краю.
                                                      - За тын, за плен, за слёзы -
                                                      За всё благодарю.

                                                      А если мало - плену,
                                                      А если много - тыну...
                                                      Сам назови мне цену...
                                                      А если скажешь: сына

                                                      Под кончиком пера
                                                      Коробится кора...
                                                      Стояла та Россия -
                                                      Обрыва на краю.
                                                      - И если скажешь - Сына... -
                                                      За всё благодарю

-----

                                                      Горит, горит береста...
                                                      Летит, летит молитва...
                                                      Осталась та береста
                                                      В веках - верней гранита.

 

      И это - лучшее приношение поэта Марины Цветаевой Царице-Мученице Александре Феодоровне.

      Наследник Цесаревич воспет в "Лебедином стане", Государыня -  здесь. - А что же Государь и Великие Княжны? 

      "Поэма о Царской Семье" не была и не могла быть окончена. Поэма не сбылась, но сбылось другое: усвоение этого себе и себя - этому. То, что М.И. после всей работы над поэмой вспомнит, увидит Государя - верное тому свидетельство.

      (Есть здесь другой звук и смысл: Поэма о Царской Семье не окончена).

-----

      В 1933 г. М.И. пишет об отце и его Музее. И вдруг:  "Были ли Вы на открытии Музея и если да, чтó помните (я больше всего помню взгляд Царя, - к своему ужасу перезабыла все статуи, бедный папа!)?" (В.Н. Буниной - Кламар, 26 августа 1933 г.)     

                                     - Удар, заглушенный годами забвенья,

                                     Годами незнанья.

                                     Удар, доходящий, как женское пенье,

                                     Как конское ржанье,

 

                                     Как страстное пенье сквозь косное зданье

                                     Удар - доходящий.

                                     Удар, заглушенный забвенья, незнанья

                                     Беззвучною чащей.

 

                                      Грех памяти нашей - безгласой, безгубой,

                                      Безмясой, безносой!..     

      "Я всё помню эмоционально, и почти ничего не помню достоверного: ни числа, ни часа, ни залы, в к-ой был молебен (С. говорит - в большой зале, а я помню - в греческом дворике, и на этом у меня построен весь разговор отца с Царем, вернее Царя - с отцом, разговор, который помню слово в слово). Словом, помню как во сне". (Там же).      

      "Пишу сейчас открытие Музея, картина встает (именно со дна подымается!) китежская: старики - статуи - белые видения Великих Княжен... Боюсь, что из-за глаз Государя весь "фельетон" провалится, но без глаз - слепым - не дам.

          О будь они прокляты, Милюковы, Рудневы, Вишняки, бывшие, сущие и будущие, с их ПОДЛОЙ: политической меркой (недомеркой!)" (Ей же - Кламар, 12 сентября 1933 г.).        

      "Я теперь о другом рассаднике "общего места" - Посл. Нов. Ни да, ни нет. /.../ Открытие, даже озарение: все Посл. Нов. - та игра, помните? "Черного и белого не покупайте, да и нет не говорите..." Должно быть, у них нечистая совесть, раз не вынесли (совершенно невинных!) глаз Царя." (Ей же - Кламар, 5 октября 1933 г.)

      "Вышло /.../ мое "Открытие Музея" /.../ Достаньте, Вера, чтобы увидеть, что Посл. Нов. считают монархизмом.13" (Ей же - Кламар, 5 февраля 1934 г.).

      И сам текст "Открытия Музея":

      "Все мы уже наверху, в том зале, где будет молебен. Красная дорожка для Царя, по которой ноги сами не идут. Духовенство в сборе. Ждем. И что-то близится, что-то должно быть, сейчас будет, потому что на лицах, подобием волны, волнение, в тусклых глазах [старых сановников. - Н.Г.] - трепет, точно от быстро проносимых свеч. "Сейчас будут... Приехали... Идут!.. Идут!.." "И как по мановению жезла" - выражение здесь не только уместное, но незаменимое - сами, само - дамы вправо, мужчины влево, красная дорожка - одна, и ясно, что по ней сейчас пойдет, пройдет...

      Бодрым ровным скорым шагом, с добрым радостным выражением больших голубых глаз, вот-вот готовых рассмеяться, и вдруг - взгляд - прямо на меня, в мои. В эту секунду я эти глаза увидела: не просто голубые, а совершенно прозрачные, чистые, льдистые, совершенно детские.

      Глубокий plongeon дам, живое и плавное опускание волны.

      За Государем - ни Наследника, ни Государыни нет14 -

      Сонм белых девочек... Раз... Две... Четыре...

      Сонм белых девочек? Да нет - в эфире                                       

      Сонм белых бабочек! Прелестный сонм   

      Великих маленьких княжен...15

      Идут непринужденно и так же быстро, как отец, кивая и улыбаясь направо и налево... Младшие с распущенными волосами, у одной над высокими броявми золотая челка. Все в одинаковых, больших, с изогнутыми полями, мелкодонных белых шляпах, тоже бабочек! вот-вот готовы улететь... За детьми, тоже кивая и тоже улыбаясь, тоже в белом, но не спеша уже, с обаятельной улыбкой на фарфоровом лице Государыня Мария Федоровна. Прошли. Наша живая стена распрямляется.

      Благослови, владыко!

      Молебен кончен. Вот Государь говорит с отцом, и отец, как всегда, чуть склонив голову набок, отвечает. Вот Государь, оглянувшись на дочерей, улыбнулся. Улыбнулись оба. Церемониймейстер  подводит Государыне Марии Федоровне московских дам. Нырок, кивок. Нырок, кивок. В этих нырках что-то подводное. Так водоросли ныряют на дне Китежа... Государь, сопровождаемый отцом, последовал дальше, за ним, как по волшебной дудке Крысолова, галуны, медали, ордена...

      Воздух, после молебна, разреженнее. Оборот некоторых голов на статуи. Называют имена богов и богинь... Одобрительные возгласы...

      Старая отцова поклонница, обрусевшая итальянка, все время скромно державшаяся в тени, - если можно сказать "тень" о месте, где всё свет, - выступив и, с отчаянием великих решений, схватив отца за рукав: "Иван Владимирович, вы должны выйти!" И, как заклинательница, трижды: "Выйти - и встать, выйти и встать, выйти и встать!" И странно, без малейшего спору, точно не прослышав смысла слов и повинуясь только интонации, мой отец, как в глубоком сне, вышел и встал. Чуть склонив набок свою небольшую седую круглую голову - как всегда, когда читал или слушал (в эту минуту читал он прошлое, а слушал будущее), явно не видя всех на него глядящих, стоял он у главного входа, один среди белых колонн, под самым фронтоном музея, в зените своей жизни, на вершине своего дела. Это было видение совершенного покоя.

      - Папа, а что Государь с тобой говорил? - "А скажите, профессор, что за красивая зала, где мы слушали молебен, такая светлая, просторная?" -  "Греческий дворик, Ваше Величество"16. - "А почему он, собственно, греческий, когда всё здесь греческое?" Ну, я начинаю объяснять, а Государь дочерям: "Марья! Настасья! Идите сюда и слушайте, что говорит профессор!" Тут я ему: "Помилуйте, Ваше Величество, разве таким козам может быть интересно, что говорит старый профессор?.."

      -      Папа, а на меня Государь посмотрел! - Так на тебя и посмотрел? -

Честное слово! - Отец философски: - Всё может быть, нужно же куда-нибудь смотреть. - И перенеся взгляд с меня на последний портрет матери, где она так похожа на Байрона: - Вот и открыл Музей. /.../

                                                                                                  (Сентябрь 1933)

      К тексту. Не навязываемое, но жизнью, сутью выстроенное соотнесение: Государь и отец. Государь, отец - оба с дочерьми (тончайшим дуновением: "каждый - со своими..."). Отец России и отец Музея ("отец России и мой отец"). "Улыбнулись оба".  Матери на торжестве отсутствуют: Той тяжело, другая умерла, но что-то есть в этом от гётевского  "thronen hehr in Einsamkeit... um sie kein Ort, noch weniger eine Zeit... Die tter sind es!"17, и с тем же невольным трепетом говоришь: они - там. И в этом, пожалуй, единственная выявленная нота боли (щёлка, из которой тянет), ибо в те дни, когда это воспоминается и пишется18, и отцы - там.

      Кто-то, помня лишь начало или не зная полного текста, назвал "Открытие Музея" "гротескным". Что ж: внизу, где "старость России", ее, как там сказано, гипс ("rigidité старых, полых, полных смертной известью костей")19  - быть может, и гротеск; выше, где живое и вечное - хвала, слава.

      "Благослови, владыко!" Китеж. "Где всё - свет". "Видение совершенного покоя". Прошлое и будущее - и вершина, зенит настоящего20.

      Райское видение? Видение рая, где все живы и всё сохранно.  И нельзя сказать: "в прошлом", ибо вся сила и суть этого воспоминания в том, чтобы всё это сбросило личину "прошедшего" и предстало - было узнано как вечное.

      Но о  поколении отцов сказано и в других местах (А.А.Стахович и князь Волконский, "Отцам", "Дом у Старого Пимена", всё о матери, включая ту дневниковую запись). То, чего больше нигде у М.И. не найти -  глаза Государя, так данные. Живой взор.

      Глаза Государя, известные верным (формула всех воспоминаний), страшные изменникам (от солдат, ослепивших в Зимнем серовский портрет Царя, до "редакторов газет"). Добрым делом стали эти воспоминания, это любовью проникнутое слово об отце и Государе - и, как доброе дело, пришлось его отстаивать. 

       Глаза Государя! "Помянет потомство"? - вот он, ответ, даваемый, как все такие ответы, самим (самой душой) на свои же давние шальные слова. "Ибо не дано безнаказанно жечь чужую жизнь. Ибо - чужой жизни - нет".

-----

      Так воплотилась Поэма о Царской Семье в трудах и днях Марины Ивановны Цветаевой.

 

 

Открытие музея изящных
искусств имени Александра III 31 мая 1913 г.


 

Примечания

      Стихотворения М.И. Цветаевой цитируются по изданию: Марина Цветаева. Сочинения в трех томах. М., ПТО "Центр".Т. 1. 1990. Т. 3. 1993; фрагменты "Поэмы о Царской Семье" - по изданию: "За всех - противу всех!" М., "Высшая школа", 1992. Проза и письма приводятся по изданиям: Марина Цветаева. Собрание сочинений в семи томах. Тт. 6-7. М.,  "Эллис Лак", 1995; Неизданное. Записные книжки. М., "Эллис Лак". Т. 1. 2000. Т. 2. 2001; "За всех - противу всех!" М., "Высшая школа", 1992; "Пленный дух". СПб, "Азбука", 2000.

1 Цит. по: И.И.Восторгов. [Воспоминания о Февральской революции в Москве]. // Записки отдела рукописей РГБ. Вып. 51. М., 2000. С. 315.

2 "Мои службы".

3 Упоение упоением (и то Бонапартом - тема известная), но итог верный (пойманное "Гряди, жених!" ... "как жаркий вихрь" ... "Глаза над улыбкой шалой - // Что ночь без звéзд"...). "Корнилов" вводит тему Добровольчества (ср. примечание М.Ц.), сами же  эти немногие строки, выражающие. быть может, "немногословие действия", открываются какофоническим началом "...Сын казака, казак..." - нервным гарцеванием коня, выдающим неблагополучие.  "Москва подпольная" ("Чуть светает...") произнесена совершенно тем же голосом и тоном, с теми же модуляциями и паузами, что блоковское  "Длинные волосы - и говорит вполголоса..." (возникли оба сами по себе). Приводить стихотворение не стоит, всё оно - по ведомству февральских пакостей; достойно внимания лишь свидетельство о том, что была Москва, за Государя молившаяся. Вне искажений была она такой: "Воскресение. Тает. Мы только что из Храма Спасителя, где слушали контр-револ. шепот странников и - в маленьких шапочках - в шубах с "буфами" - худых и добрых - женщин-не женщин - дам-не дам, с которыми так хорошо на кладбище.

     - "Погубили Россию..." - "В Писании всё сказано..." - "Антихрист"...

Храм большой и темный. Наверху - головокружительный Бог. Островки

свечек" (М.Ц., записная книжка  февраля 1919 г.). - Хоть немного искупает.

4 Сюда же - открытое сопоставление:

      "Людовик XVI - Король-Слесарь.

      Николай II - Царь-Огородник." (записная книжка, август 1918 г.).

5 "В Москве тогда думали, что Царь расстрелян на каком-то уральском полустанке" (прим. М.Ц. к стихотворению "Петру"; разухабисто-жуткие строки о Государе пусть остаются там).

6 Темные личности (Zwielicht - полумрак, "двусветье").

7 В том же пространстве, что: "Андрей Шенье взошёл на эшафот, // А я живу - и это страшный грех..." и  запись о "смерти за и смерти во имя", где "примером" взято следующее:  "/.../ погибн<уть>, спасая жизнь Царю (от физич<еского> его спасения - вплоть до утешения его в последн<юю> секунду перед казнью, вплоть до утеш<ения> его заочного: меня в Тоб<ольске> расстрел<яли>, а там, в подв<алах> Мос<ковской> Чека за меня в этот час умер [над строкой: в этот час умир<ает>] другой.

      Погибнуть, спасая жизнь Царю (за!) - и погибнуть секунду после его расстрела, один, в своей комнате, без записки - во имя. /.../" (записная книжка 1923 г.). Поскольку в последней записи, суть которой - "страсть к гибели",  тема Царя так и остается "примером", нет нужды рассматривать ее подробнее. Примечательно лишь неведение обстоятельств расстрела Царской Семьи, очевидно, всеобщее на 1923 г.  (равно как и незнание Государя: невозможно представить, что чья-то гибель в подвалах ЧК послужила бы Ему "заочным утешением").

8   Помимо того, что это "явствует само собой", ср. в письме Государыни А.А. Вырубовой от 9 декабря 1917 г.:

      "Дух у всех семи бодр" (А.А. Танеева (Вырубова). Страницы моей жизни. М., 2000. С. 261).

9 Ср. упоминание Государя в позднейшем письме: "И вдруг мне вспомнилось странное по жестокости слово совсем молодого Государя - земцам, кажется: - Не смейте мечтать. (И - посмели)." (А.С. Штейгеру - 3 сентября 1936 г.). Здесь, как, быть может, и во многом другом,  Государь для М.И. - чужая тайна.

10 Прим. публикаторов: "Речь идет о рукописи И.В. Степанова "Лазарет Ея Величества", которую М.Ц. очень ценила и безуспешно пыталась пристроить в печать" со ссылкой: Коркина Е.Б. Поэма о Царской Семье. // Марина Цветаева. Статьи и тексты. Wien, 1992. C. 189). К сожалению, эта работа (первая комментированная публикация фрагментов поэмы?) остается для нас недоступной. Воспоминания капитана И.В. Степанова были впоследствии опубликованы в изданиях: "Возрождение"(Париж, июль 1957), "Православная Русь" (Джорданвилль, 1978, № 14, с. 10-14, № 15, с. 9-12),  "Царственные Мученики в воспоминаниях современников" (М., 1999, с. 311-345)  

11 Ср. здесь: Н.П. Гронскому - Мёдон, 18-го окт. 1930 г.: "Милый Н.П.! (Так Царица писала Саблину).";  А.С. Штейгеру - 8-го августа 1936 г.:       "Сколько сказок бы я Вам рассказала, если бы мы были вместе! Сколько - Märchen meines Lebens!

      Над пылающим лицом:

      Тем, с глазами пьющими,

      Сколько песен шепотком

      Спето, петель - спущено!

      (Это о Царице с ее раненым: "Мой раненый" - помните?)"      

12 Ср. давнюю реплику: " Две недели сряду читала Письма Императрицы, и две недели сряду, под их влиянием (в ушах навязало!) писала ужасающе". [Письма Императрицы. В 2-х тт. Берлин, "Слово", 1924]. (П.П. Сувчинскому - St. Gilles, 2-го июня 1926 г.). Ровный, скорбный, безстрастный тон писем Государыни  совершенно чужд голосовому строю М.И.

13 Лучшее объяснение такому упоминанию "монархизма" - в реплике по сходному (аналогичному) случаю: "Не понимаю политического подхода Милюкова к явлению,  данному явно в области жизненной, человеческой и даже мистической" (о "дедушке Иловайском"; В.В. Рудневу - Кламар, 9 сентября 1933 г.). Само слово (определение) М.И. не претило, ср. о родителях:  "Долг - труд - ответственность - ничего для себя - и всё это врожденное, за тридевять земель от всяких революционных догматов, ибо - монархисты оба (отец был вхож к Царю)" (Р.Н. Ломоносовой - Медон, 13 февраля 1931 г.). -  "Открытие Музея" вышло не в "Последних новостях", которые его отвергли (и не в "Современных записках"), а в журнале "Встречи" (1934, № 2). В "Последних новостях" в это время чествовали "бабушку русской революции", Брешко-Брешковскую.

14 О посещении Музея Государыней - в очерке "Лавровый венок": "За день до открытия музея, рано утром, за отцом из музея спешно приехал курьер. - "Что такое?" -  "Не могу знать, только просили поскорее и во всем обычном..." Отец сразу отправился. Вернулся довольно скоро. -  "Зачем вызывали?" - "А показать молодой Государыне музей". -  "Одной?" - "Да. Она, бедняжка, страдает нервами, не выносит скопления людей, вот и решила посмотреть заранее". - "Как же это было?" -  "Слуга вез кресло на колесах, я шел рядом". - "Она что-нибудь спрашивала?" - "Нет, ничего. так и проехала молча по всем залам". - "И даже не сказала, что понравилось?" -  "Нет. Она, должно быть, бедняжка, совсем больная: лихорадочные щеки, взгляд отсутствующий... Я сначала, было, называл залы, а потом и перестал: вижу - не до меня. Ни разу не взглянула ни направо, ни налево, так и проглядела в одну точку. Но под конец всё-таки сказала: "Благодарю вас, профессор"... Бедная женщина! Бедная женщина!"

      Так это у меня и осталось: невиданным мною видением: в ранний час утра, в катящемся кресле, по пустым залам, между белых статуй..."

      Лучшая на это реплика - там же: "Усердная Олимпиевна: "Письма буду носить Ивану Владимировичу на серебряном подносе, как графу или князю! Чем он хуже! (и, уже начало легенды): Сам Царицу в кресле катал!"

      (Не "Почему Царица в кресле?", от которого, в ином повороте, недалеко до "Почему Царица?", а сознание величия и возвеличенности).

15 Это четверостишие впервые возникает в "Моих службах" - прозе, опубликованной в "Современных записках" (1925, № 26).  "Службы" - ноябрь 1918 г. (ср. записные книжки тех дней), первоначальные наброски прозы об этом - записные книжки 1923 г.; примечательно, что в указанных записях четверостишие не встречается.

16 Бомба, попавшая во время войны прямо в Греческий дворик, не разорвалась. Музей пострадал при взрыве дома по соседству - на улице "Маркса-Энгельса".

17 "величественно восседают на престоле в уединении... вкруг них ни места, нижé времени... То - Матери!" ("Faust", II, I).

18 В подтверждение: "Кончаю II ч. Музея /.../  Остается III ч. - Открытие, и смерть отца (неразрывно связаны)". (В.Н. Буниной - Кламар, 28 августа 1933 г.).

19 Но молодые Великие Князья - "живой мраморный цветник", "сновидения" (в отличие от тех "привидений").

20 И это глубоко верно. Ибо, помимо свершения и осуществления данного часа и дела, это год Романовских торжеств - последний год мирного времени.


 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати