Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

ЦАРЬ И ЦАРСТВО В МИРОВОЙ ПОЭЗИИ

 

Книга Царей

Автор: Н.А. Ганина

Наша Эпоха

 

 

КНИГА ЦАРЕЙ

Дакики и Фирдоуси. Шахнаме

 

"Трон - опора алтаря, алтарь - опора трона".

Шах Арташир I Сасанид


      Персидская поэзия, по оценкам специалистов, «необъятна». «Иерархия, существующая в ней и утвержденная поколениями филологов, строга. Система оценок непривычна для европейцев. Так, например, завоевавший весь мир Омар Хайям для его соотечественников - поэт третьего ряда. В поэтический "канон" вошли Фирдоуси, величайший из великих, творец грандиозной "Книги царей" ("Шахнаме"), гениальный мистик и проповедник Джалаладдин Руми, его современник, мудрый автор "Бустана" и  "Гулистана" Саади, наконец - один из самых прекрасных и пронзительных мировых лириков Шамседиин Хафиз. К тому же самому узкому кругу избранников относят Низами Гянджеви, создателя "Пятерицы" ("Хамсе"), монументальных поэм, в сущности - стихотворных романов, давших основы для безсчетных персидских миниатюр. Названного еще в Средневековье "гянджинским слоном" Низами в новое время стали именовать "Шекспиром Азии"... Иранцы с пиететом произносят имена Унсури, Санаи, Анвари, Хакани, Амира Хосрова Дехлеви... Принято считать, что список классиков завершает имя Джами. скончавшегося в конце XV века... В персидской классической поэзии, прошедшей свой путь от Рудаки до Джами..., есть редкостная полнота осуществленности»[1]. Потому автор процитированных строк, поэт и переводчик персидских классиков Михаил Синельников, с полным правом называет средневековый Иран «духовным континентом, простершимся от Средиземноморья до Бенгальского залива»[2]. Поэзия на фарси - общее достояние Ирана, Азербайджана и Таджикистана. В ней присутствуют образы и понятия, восходящие к индоевропейской древности (мифы, обобщенные Фирдоуси), достижения арабской культуры (стихотворные формы и сама возможность записи текстов арабским письмом) и духовные порывы мистиков-суфиев. Эта поэзия, как серебро Сасанидов и персидская миниатюра, исполнена великой красоты и благородства.

albukasim_firdousi.jpg

Абулькасим Фирдоуси

      Грандиозный эпос о царях древнего Ирана - «Шахнаме», «Книгу царей» - во второй половине X в. замыслил и начал молодой поэт Дакики (Абу Мансур Мухаммед ибн Ахмед Дакики), бывший придворным поэтом удельных властителей Чаганиана, позже - династии Саманидов. Из созданного Дакики уцелело немногое: одна большая касыда и несколько лирических стихотворений и многочисленные отрывки, свидетельствующие о большой поэтической работе. Но главное в его творчестве - идея и начало «Книги царей». Этот труд был задуман как антиарабское произведение, проникнутое враждой к халифату; более того, Дакики не скрывал своей приверженности к «Заратуштровой вере»[3]. Это не случайно, ибо для Ирана и Азербайджана, где до сих пор празднуется индоевропейский новый год во время весеннего равноденствия, 21 марта (Новруз)[4], опора на местные традиции - основа самостояния. А понятие «местные традиции» здесь весьма широко. Недаром основоположниками и носителями мистической традиции суфиев были преимущественно иранцы, в силу происхождения, территориальной и исторической общности связанные с зороастрийством и христианством[5].

      Дакики трагически погиб ок. 977 г. (был убит своим рабом), не завершив поэмы. 988 двустиший (бейтов) из его неоконченного труда вошли в поэму Фирдоуси «Шахнаме», продолжившую эпос Дакики. Тесная, а то и непосредственная духовная  и поэтическая преемственность - еще одна черта персидской поэзии. К примеру, великий поэт-суфий Джалаладдин Руми (30 сентября 1207 - 17 декабря 1273) озаглавил собрание своих стихотворений «Диван Шамса Тебризи» - по имени своего учителя и друга Шамса Тебризи, пришедшего с неким сокровенным словом и таинственно исчезнувшего[6].   

hosrovI.JPG    

   Хосров I Ануширван на охоте 

      Сведения о Фирдоуси (полное имя - Хаким Абулькасим Мансур Хасан Фирдоуси Туси; ок. 935 и 940 гг. - ок. 1020-1026) скудны, что обычно для древних поэтов. Можно заметить, что эти скупые факты излагаются по-разному. Фирдоуси родился в хоросанском городе Тусе, о чем говорит наименование «Туси»[7].  Однако иногда в качестве места его рождения указывается Табаран, ныне г. Фирдоус в Хоросане. По-разному оценивается его происхождение из семьи «дихкан». В настоящее время это слово означает земледельца, крестьянина, но в X веке так называли  помещиков-феодалов[8]. И наконец, существуют разные трактовки взаимоотношений Фирдоуси с султаном Махмудом Газневидом[9]. Спорят о том, был ли султан заказчиком поэмы (указания некоторых хроник), расходятся мнения и о конфликте после завершения поэмы. В любом случае, известно, что поэт не получил никакого вознаграждения за свой огромный труд. Согласно одной версии, султан нарушил свой первоначальный договор о пятидесяти тысячах золотых динаров и поэт из самоуважения отказался от мелкой подачки[10], согласно другим - султан остался недоволен общим пафосом поэмы, критическим по отношению к новейшим владыкам[11] или ее основной мыслью о наследственной природе царской власти[12]. По легенде, после отказа султана заплатить за поэму Фирдоуси написал блестящую сатиру, в которой попрекал султана происхождением от раба. Из-за султанского гнева Фирдоуси был вынужден бежать из страны и скитаться в бедности до конца жизни.      

      Фирдоуси был носителем аристократической культуры, на что указывает запечатленный им в «Шахнаме» иранский «рыцарский кодекс». Поэт происходил из небогатого рода (Иран в то время потрясали войны), получил хорошее образование, свободно владел обоими литературными языками средневекового Ирана - арабским и персидским, и, возможно,  был знаком и с литературным языком домусульманского Ирана - пехлеви. Молодость Фирдоуси приходится на тот период истории Ирана, когда местная феодальная аристократия после ряда лет арабского господства освободилась от ига завоевателей и в отдалённых частях халифата снова захватила власть в свои руки.      

krepost_ardeshir.jpg

Крепость Ардешир

      Фирдоуси, по его собственному указанию, работал над «Шахнаме» около тридцати или даже тридцати пяти лет. За время этого труда поэт совершенно обеднел и к окончанию поэмы стоял перед угрозой голодной смерти. Е. Э. Бертельс реконструировал историю создания поэмы так: изначально Фирдоуси, по-видимому, надеялся, что правители Бухары - Саманиды - щедро оплатят его грандиозный труд и обезпечат его на старости. Но к моменту окончания поэмы династия Саманидов пала и на смену им пришел пресловутый султан Махмуд Газневид (998-1030), действительно ведший свое происхождение от турецкого раба Саманидов. Попытки Фирдоуси найти мецената-покупателя для своей поэмы среди мелкой аристократии не увенчались успехом, и он волей-неволей был вынужден обратиться с предложением к самому мощному правителю своей эпохи, то есть Махмуду. Однако Махмуд не оправдал надежд поэта. И, как заключает Е. Э. Бартельс, это не удивительно, ибо основная мысль «Шахнаме» - легитимистическая теория о том, что лишь наследственные носители царской власти, преемственно связанные с древними царскими родами, имеют право на власть в Иране. Для Саманидов эта идея была естественной и чрезвычайно полезной политически, но для Махмуда, опиравшегося только на право сильного, - крайне опасна[13].            

      Бежав от султана и добравшись до Багдада, 80-летний старец написал свою вторую поэму - «Юсуф и Зулейха», на сюжет об Иосифе Прекрасном. Увы, здесь поэт отрекается от своего безсмертного «Шахнаме», называя все легенды о старых царях ложью.  По суждениям иранистов, эта поэма по своей значительности далеко уступает «Шах-намэ», но в ней содержатся изумительные строки, посвященные тоске Иосифа на чужбине и горечи от разлуки его с отцом, несомненно, навеянные личными переживаниями скитальца, к тому времени утратившего своего единственного сына и окончательно оставшегося без поддержки. Небольшая награда, полученная за вторую поэму, дала старому поэту возможность вернуться на родину, где он и умер в полной нищете[14].             

sasanidskiy_schit.jpg

  Сасанидский серебряный щит со львом

      Поздняя личная переоценка «Шахнаме» поэтом уже не имела значения как ввиду огромности осуществленного труда («Шахнаме» - одна из самых больших поэм в мире, в ней около 60 тысяч бейтов), так и благодаря его всеобщности для иранской культуры, иным словом, соборности. И если бы Фирдоуси задолго до Гоголя решил бросить свое «неудачное» творение в огонь (чего бы он, конечно, не сделал, как генетический зороастриец) или, скажем, в пропасть, то осталось бы начало, положенное Дакики, и более того - осталась бы вся иранская религиозно-мифологическая традиция, без которой не было бы ни образов, ни самого замысла «Книги царей». Ибо иранская интуиция царя и царства отражена еще в «Авесте». И уникальность «Шахнаме» состоит прежде всего в том, что авторское произведение продолжает и воплощает внеавторскую традицию.          

      Обратимся к образцовой характеристике «Книги царей», данной академиком Бертельсом:  «Шахнаме» излагает всю полулегендарную историю домусульманского Ирана и распадается на три большие части: 1) теогоническую, излагающую мифологию древнего Ирана и образование человеческого общества в виде истории мифических Пишдадидов (царей древнего благочестия); 2) богатырскую, посвященную войнам между Ираном и Тураном, под которым нужно понимать кочевых иранцев, ведших безпрерывные войны с иранцами оседлыми; 3) историческую, содержащую в себе историю дома Саманидов, его падения и покорения Ирана арабами. План этот соответствует старой саманидской хронике «Худайнаме», которая (по-видимому, в арабском и более позднем персидском переводе) и послужила Фирдоуси главным источником. «Но помимо нее поэт прибег также и к неиссякаемой сокровищнице иранских народных эпических преданий и, используя древние легенды о богатырях, сумел силой своего таланта оживить сухую хронику и придать ей изумительное единство, заставив вторую и третью части как бы повторять первую часть и тем самым связав разрозненные эпизоды в одно художественное целое. Если самое начало поэмы несколько бледнее, то уже с безсмертного эпизода восстания кузнеца Каве против иноземного тирана - полузмея Зохака - она приобретает изумительную живость и в драматической борьбе Ирана и Турана поднимается до высшего напряжения. Для этой части Фирдоуси использовал не включенные в сасанидскую хронику предания Систана и создал яркую фигуру богатыря Рустама с его конем Рахшем. Витязь этот является главной опорой правоверных иранских князей,  борющихся с демоническими силами; образ этот стал излюбленным героем широких народных масс и распространился далеко за пределы Ирана, найдя свое отражение даже и в старой русской литературе (под именем Еруслана Лазаревича, через форму Арслан; Лазаревич - от имени отца Рустама Зал-и зар). Со смертью Рустама кончается период богатырский, и читатель уже вступает на почву истории. Сасанидская часть «Шахнаме» исследователями считается более слабой и сухой, но это не вполне верно, ибо и эта часть изобилует ярчайшими эпизодами, вроде романа о Бехрам Гуре, рядом черт напоминающем европейского Дон-Жуана, или Вехрама Чубине, мятежного вассала, драматическая карьера которого вызывает на память Макбета.  К концу поэмы краски становятся все мрачнее и мрачнее, и завершается повествование трагической гибелью последнего Сасанида Иездегирда от руки убийцы. Рассказ об арабах дышит нескрываемой ненавистью к завоевателям, причем поэт, несмотря на свое мусульманство, даже забывает о том, что из среды этого народа вышел пророк ислама - Мухаммед. В ткань поэмы вкраплены отдельные эпизоды, развивающиеся в целые романы и связанные с основным повествованием только частичной общностью действующих лиц, как знаменитый роман о Бижене и Маниже. Если в основном поэма соответствует нашему представлению об эпосе и излагает свое повествование спокойно и безстрастно, то как в лирических эпизодах, так и особенно в конце поэмы Фирдоуси зачастую покидает этот спокойный тон и переходит к лирическим отступлениям или окрашивает рассказ в страстные, взволнованные тона»[15].

bludo01.jpg

Сасанидское серебряное блюдо

      Можно видеть, что в «Шахнаме» обобщены иранские мифы, восходящие к индоевропейской древности[16]. Бой Рустама с Сухрабом - бой отца с сыном, константа  индоевропейской эпической традиции (ср. бой Одиссея и Телегона, Ильи Муромца и Сокольничка, Хильдебранта и Хадубранта, Артура и Мордреда), примета глубокой архаики. Каве-кузнец - иранское продолжение образа героя-змееборца, первокузнеца, побеждающего хтоническое чудовище[17]. Сохраняются даже общие для индоевропейского эпоса поэтические приемы: например, характеристика богатырей как описание-представление их наблюдателю (первая встреча Сухраба с Рустамом). Соответственно, сохранен и весь героический пафос «прежних времен». В «Шахнаме» действуют не просто цари, но цари-герои, родоначальники, утвердители и покровители царской династии.

      Думая о конкретных династических соотнесениях, следует признать, что важнейшее место в культуре средневекового Ирана принадлежит Сасанидам (третьей иранской династии). Империя Сасанидов (вторая персидская империя) существовала с 224 по 651 г. по Р.Х. Сасаниды называли свою державу Эраншахр (Eranshahr) 'Царство иранцев (ариев)', в чем видна определенная преемственность по отношению с древнейшему авестийскому Арьяна Вэджа 'Арийский простор'. Династия Сасанидов была основана Ардаширом I Папаканом после победы над парфянским царем Артабаном IV из династии Аршакидов. Последним сасанидским шахиншахом (царем царей)  был Йездигерд III (632 - 651), потерпевший поражение в четырнадцатилетней борьбе с Арабским халифатом. Наибольшего расцвета империя Сасанидов достигла при Хосрове I Ануширване, наибольшего расширения границ - в правление Хосрова II (Абарвеза/Апарвеза, «Победоносного»), внука Хосрова I Ануширвана и сына Ормизда III. Она включала в себя  земли нынешних Ирана, Ирака, Азербайджана, Армении, Афганистана, восточную часть современной Турции и части нынешних Индии, Сирии, Пакистана; частично ее территория захватывала Кавказ, Центральную Азию, Аравийский полуостров, Египет и земли нынешних Иордании, Израиля и Палестины. Сасанидский Иран (хотя и кратковременно) расширился до пределов эпохи Ахеменидов.

      Огромность этой державы поражает и поныне. Велико было и ее культурное влияние. Сасанидское серебро (посуда, монеты, украшения) в результате обмена  проникло на территорию Великой Перми, в Прикамье, где вплоть до XX века сохранялось в качестве культовых предметов.

bludo02.jpg

Сасанидское серебряное блюдо

      Без сомнения, именно Сасаниды были истинными, законными преемниками древних царей Ирана. Но золотой век империи окончился задолго до рождения Дакики и Фирдоуси. Саманиды, происходившие от перса Саман-худата, принявшего ислам и помогавшего подавить антиарабское восстание в IX в., воплощали собой век серебряный или даже медный. Но и до них далеко было потомку их рабов, султану Махмуду Газневиду. Неудача «Шахнаме» как историко-политической доктрины закономерна.  И Фирдоуси застал уже не великую империю Ирана, но поистине «закат звезды ее кровавой».

      О значении «Шахнаме» для всей иранской традиции и смысле труда, начатого Дакики и исполненного Фирдоуси, можно судить хотя бы по тому, что целый ряд сюжетов зороастрийской мифологии излагается по «Шахнаме», ибо в полном виде засвидетельствован только там. В этом отношении «Книга царей» сопоставима с «Эддой» или «Песнью о Нибелунгах», но следует учитывать и колоссальный объем среднеперсидского памятника.

      В «Шахнаме», как в «Илиаде» и «Одиссее», есть отдельные гномические изречения о высоте и пользе царской власти, но это не главное. Основа всего - иранская интуиция царской власти. Священной, то есть богоустановленной и богохранимой царской власти. Свидетельство этого осознания - присутствие в «Шахнаме» понятия о царской харизме, обозначаемого словом Фарр.

 

kuvshin.gif

Кувшин. VI-начало VII в.

      Среднеперсидское (и парфянское) Фарр - прямое продолжение авестийского Хварна, что буквально означает 'благо', 'добро', 'богатство'. В раннеахемендискую эпоху (ок. 500 г. до Р.Х.) Хварна уже мыслится как абстрактная божественная сущность, добрая судьба. Имена с компонентом Хварн- впервые засвидетельствованы при Дарии I, к этому же времени относится самое раннее (предполагаемое) изображение Хварны. В «Младшей Авесте» Хварна - абстрактная божественная сущность, харизма, сакральная сила, связанная с божественным огнем (Атар)[18] и олицетворяющая высшее неземное начало. В зависимости от контекста словом Хварна могут передаваться понятия 'счастье', 'добрая судьба', 'величие', 'слава', 'благословение и поддержка свыше' и т.д.; для богов Хварна - символ их могущества, для царей Парадата[19] и Кавиев[20] - знак богоизбранности, царской принадлежности, власти[21]. Вот повествование о Хварне, изложенное по «Яшт»: «С уходом династии Парадата, царей-первозаконников, на престоле арийских стран воссияла новая династия - Кавии. Огненная Хварна отныне пристала - им,

 

Так, что они все стали

Могучие и смелые,

Отважные и мудрые -

Всесильные цари.

 

И так прославились они, такие великие дела вершили, что божественная Хварна вовеки стала называться с тех пор «Хварной Кавиев».

 

Сильную Кавиев Хварну,

Данную Маздою, чтим -

Самую славную, превосходящую,

Наилюбезную, наиразящую,

Наиловчайшую, неуловимую,

Высшее средь созданий»[22].

sasanidskay_chasha.JPG

Сасанидская чаша

Как отмечает И. В. Рак, для героев Хварна - залог их славы и победоносности, для «простых смертных» - изобилие, удача, богатство; в «Авесте» упоминаются и люди, обладающие «плохой Хварной». Свою Хварну имеют семьи, роды, племена, территориальные подразделения. В зороастрийской догматике сасанидского времени Фарр - символ могущества шаханшаха и незыблемости его власти; по-видимому, Фарр как богоизбранность, царственную принадлежность и власть символизирует венец Сасанидов - нимб вокруг головы[23]. Хварна (Фарр) является людям в виде горного барана,  хищной птицы Варагн, «стремительной в полете»[24], зрелого мужа-воина и лучезарного нимба вокруг головы великого шаханшаха из рода Сасанидов, незыблемо царствующего в стране[25].

      Можно заключить, что Хварна -  иранское обозначение того же индоевропейского представления об удаче (прежде всего присущей царям и героям),  какое заключено в общегерманском *hailaz 'здоровье', 'целость и невредимость', 'удача' - гот. hails, др.-исл. heill, др.-англ. hāl, др.-верх.-нем. heil (ср. рус. целый, др.-прусс. kailustiskun 'здоровье', валл. coel 'доброе предзнаменование' и другие индоевропейские параллели[26]). В «Песни о Нибелунгах» мы встречаем представление о «heil» короля или героя[27]. «Счастье Зигфрида» - полная аналогия «Хварны Кавиев».

      В этом свете становится ясно то особое и даже исключительное почитание, какое древние иранцы оказывали своему царю. Обычай проскинезы - простирания перед царем, земного поклона царю - был перенят Александром Македонским у персов[28], грекам такие почести были непонятны. Для иранцев же царь был носителем священной Хварны, на нем лежал отблеск божественного Огня.

sasanidskay_tkan.jpg

Сасанидская шелковая ткань.VI-VII в.

      Таковы представления древних иранцев о царской власти, отраженные в зороастрийских религиозных текстах, в несохранившемся эпосе и в «Шахнаме» Дакики и Фирдоуси. И, как заключает А. А. Стариков, уникальность «Шахнаме» в мировой культуре состоит в том, чтo ни в oднoй из литepaтyp «эпoпeя нe вбиpaeт в ceбя тaк opгaничecки вcю мифoлoгию, нapoдныe эпичecкиe cкaзaния и иcтopию, нe oбъeдиняeт иx в кoмпoзициoнноe eдинoe зaкoнчeннoe цeлoe, кaк этo имeeт мecтo в "Шахнаме" Фиpдoycи»[29].

      К сожалению, «Шахнаме» невозможно процитировать сжато, в русском переводе поэма занимает шесть томов. Ниже представлены лишь несколько эпизодов. Избранные вводные главы и похвала предшественнику - поэту Дакики интересны сами по себе, ибо в них запечатлено авторское самосознание Фирдоуси. Далее следует повествование о царях Хушенге (авест. Хаошьянгха 'Добронаселяющий', 'Благожительный'; первый царь династии Парадатов), Тахмурасе (авест. Тахма Урупи 'Отважный, в лисий мех одетый', 'Отважная/хитрая лиса, носящая шкуру') и могущественном Джемшиде (авест. Йима),  впавшем в грех гордыни, из-за чего на земле прекратился золотой век[30]. И, конечно же,   по возможности кратко представлена знаменитая история Рустама и Сухраба.

      Со времен Фирдоуси Иран и сопредельные края, как и вся земля, претерпели множество потрясений. Персидские и азербайджанские поэты пели не только о соловьях и розах. Розы у них часто горькие и всегда - кровавые, окровавленные. И не раз поэты могли бы сказать, подобно Анне Ахматовой: «Петь я/ В этом ужасе не могу...» Потому есть в персидской классической поэзии и такие строки:

 

      Боль родины моей, боль сердца моего

      Оплакать некому, нет больше никого.

      Сходились все вчера, чтоб одного оплакать.

      Чтобы оплакать всех - нет даже одного.

                                       (Камаладдин Исфахани)

      Но «Книга царей» существует, ее не отменило ни позднее разочарование автора, ни время. И в Баку под горой стоит изваяние Бахрам-Гура, древнего царя и героя-змееборца, воспетого Фирдоуси и Низами Гянджеви. Бронзовый Бахрам у Каспия побеждает дракона. И по-прежнему в предгорьях Ирана и Азербайджана цветут тюльпаны, по общему для всей персидской поэзии представлению, растущие из крови царей.   

shlem_armii.jpg

Шлем армии Сасанидов. Официальным ее названием было "Армия Рустама"

 

                                                  ФИРДОУСИ

                                                   ШАХНАМЕ

 

НАЧАЛО КНИГИ

Во имя Господа души и разуменья,
Над кем возвыситься безсильна наша мысль,
Кто славы есть Господь и всяких мест Владыка,
Кто пищу всем дает, указывает путь;
Во имя Господа всей сферы и Сатурна,
Кто солнце и луну с денницею возжег,
Кто выше всех имен, всех знаков и понятий,
Кто в образ видимый все сущее облек.
Создателя миров ты лицезреть не можешь,
На зрение свое за это не пеняй:
Ведь даже мысль к Нему не может подступиться,
Затем что выше Он всех мест и всех имен.
Ни слову, перейди оно за мир стихийный,
Ни духу, ни уму дороги нет к Нему;
И ежели слова отыскивает разум,
Их может лишь найти для видимых вещей.
Безсильны мы Творца, каков Он есть, прославить:
Так препояшь себя покорностью Ему.
Он может взвешивать наш ум и нашу душу,
И мысли взвешенной постигнуть ли Его?
С такими средствами, понятием и духом,
По мере сил своих, Владыку славословь.
Лишь в бытие Его ты должен твердо верить,
От праздных же речей держаться в стороне.
Служи Создателю, ищи пути прямого
И точно выполняй веления Его.
Исполнен силы тот, кто Господа познает;
Познание Его дух старца молодит.
Но слову не пройти за это покрывало,
И к существу Творца пути для мысли нет.

 

ПОХВАЛА УМУ

Теперь, премудрый муж, прилично в этом месте
Поговорить о том, как драгоценен ум.
Скажи и вырази, что в мыслях ты имеешь,
Чем слух внимательный ты можешь напитать.
Ум - наилучший дар, тебе от Бога данный,
И похвала уму есть лучшее из дел.
Ум руководствует и сердце услаждает,
И здесь, и в мире том помощник он тебе;
Источник для тебя всех радостей и скорбей,
Источник также он всех выгод и потерь.
Коль помрачился ум, и при дарах блестящих
Не может более быть счастлив человек,
Как это высказал муж умный, знаменитый,
Которого слова питают мудрецов:
"Кто разум для себя не ставит в руководство,
Делами тот себе все сердце изъязвит:
Разумный человек сочтет его безумным,
И даже близкие чужим его сочтут".
И здесь, и в мире том лишь ум дает нам цену:
В оковах рабства тот, кто немощен умом.
Ум есть духовный глаз; размыслив, ты увидишь,
Что в мире не пройти без радостных очей.
Да будет ведомо, что ум был создан первым.
Души он нашей страж, воздай ему хвалу,
Хвалу и языком, и слухом, и глазами,
Затем, что чрез него добро и зло тебе.
Но кто б достойно мог прославить ум и душу?
А если б начал я, кто станет мне внимать?
Мудрец! Никто о том не скажет так, как должно.
Поэтому скажи, как создан этот мир.
Ты сам творение Создателя вселенной,
Известно явное и скрытое тебе.
Советником своим всегда имей ты разум,
От недостойного им душу охраняй.
К беседе знающих ищи себе дорогу
И, в мире странствуя, со всеми речь веди.
Как скоро приобрел ты всякие познанья,
Тогда уж не дремли, но поучать спеши.
Коль взор внимательный на ветви слова бросишь,
Поймешь, что знание не сходит до корней.

 

О ТОМ, КАК СОСТАВИЛАСЬ "КНИГА О ЦАРЯХ"

Уж сказаны слова, сказать что, не осталось;
Но часть сказаний вновь тебе я передам.
О чем бы речь ни вел, то все уж говорили,
Из сада знания плоды срывали все.
Хотя бы не пришлось на дереве плодовом
Мне место занимать, затем что силы нет,
Но даже если стать под пальмою высокой,
Найдешь в ее тени защиту от невзгод.
А может быть, смогу потом и я подняться
На кипариса ветвь, что тень бросает в мир,
И этой книгою о славных государях
Оставлю на земле я память по себе.
Не принимай ее за выдумку и басни,
Не думай, что ход дел во все века один.
Что в ней заключено, в себя впитает мудрый,
Хотя бы смысл ему разгадывать пришлось.
Хранилася одна времен прошедших книга,
В которой множество имелось повестей.
Рассеяна она была в руках мобедов,
И частью из нее всяк мудрый обладал.
Жил богатырь один, дихкан происхожденьем;
Могуществен и храбр, разумен был и щедр.
Исследовать судьбы эпохи стародавней,
Рассказы о былом любил он собирать.
Из каждой области мобедов престарелых
Он пригласил из тех, кто книгу собирал,
И их расспрашивал о царских поколеньях,
О славных витязях и счастливых бойцах:
Как правили они в начале этим миром,
Где память их средь нас изгладилась почти,
Как под влиянием звезды благоприятной
Свершали подвиги удачно каждый раз.
Один по одному пред ним читали старцы
Сказанья о царях, превратностях судьбы.
Когда рассказы их прослушал все вельможа,
Известную потом он книгу сочинил.
Так памятник был им воздвигнут в этом мире;
Хвала ему от всех, от знатных и простых!

bludo_shapurII.jpg

 

 

 

 

 

Блюдо. Шапур II борется со  львом. IV в.

 

 

 

 

 

 

О ПОЭТЕ ДАКИКИ

Историй множество из этой древней книги
Передавали всем народные певцы,
И обратился мир сердцами к тем сказаньям,
Все люди умные и все с прямой душой.
Явился юноша с живою, быстрой речью;
Он был красноречив, блестяще одарен:
"В стихи переложу, - сказал он, - эту книгу"
И всякий этим был обрадован в душе.
Но с юностью его злонравье было дружно,
С пороками всегда в борьбе он пребывал;
И смерть внезапная его постигла вскоре,
На голову ему надела черный шлем.
Он душу сладкую порокам в жертву предал
И радостей ни дня он в мире не имел.
Все больше от него отвертывалось счастье,
И он был умерщвлен невольником своим.
Исчез, не конченной осталась эта книга,
Заснуло счастие, витавшее над ним.
О! Отпусти ему, Создатель, прегрешенья
И в день суда возвысь в достоинстве его!

 

О ТОМ, КАК БЫЛА НАЧАТА КНИГА

Лишь светлая душа отторглась от него,
Я обратился ей к престолу шаха мира.
Хотелось очень мне ту книгу разыскать
И передать ее своей родною речью.
Я спрашивал ее у множества людей
И трепетал меж тем времен круговращенья:
Что, если жизнь моя не будет здесь долга,
И дело передать другому должен буду?
Да и неверно ведь сокровище мое,
И за труды никто не даст вознагражденья.
Тогда была пора, исполненная войн,
И кто искал чего, тем тяжко было в мире.
Немало времени прошло в таких делах,
А я свой замысел держал от света втайне.
Не видел никого, кто б в состояньи был
Мне помощь оказать при этом сочиненьи.
Что в мире может быть прекрасней добрых слов?
Им похвала от всех, от малых и великих.
Не будь от Господа нам лучшего из слов,
Как мог бы стать для нас пророк вожатым в жизни?
Жил в городе моем приятель дорогой:
Подумаешь, со мной в одной, как будто, коже.
И вот он мне сказал: "Твой замысел хорош,
К благому делу ты шаги свои направил,
Я рукопись тебе пехльвийской книги дам,
Но только берегись: дремать уж ты не должен.
Твой возраст - молодой, язык красноречив,
Умеешь передать сказанья о героях.
Перескажи-ка вновь ты книгу о царях
И чрез нее ищи почета у великих".
Когда приятель мой доставил книгу мне,
То мрак души моей весь светом озарился.

 

ЦАРСТВОВАНИЕ ХУШЕНГА

Властительный Хушенг, премудрый, правосудный,
На место деда сев, венец себе надел,
И сорок лет над ним небесный свод вращался;
Ума был полон царь и сердцем справедлив.
Заняв седалище величия и власти,
С престола царского он так провозгласил:
"Повелеваю я семью странами света,
Победоносный я повсюду властелин,
Я к щедрости себя и к правде опоясал,
По воле Господа, даятеля побед".
Он стал заботиться о процветаньи мира
И справедливость в нем повсюду водворять.
Одно он вещество первоначально добыл
И выделить сумел железо из руды
И, как материал, блестящее железо,
Из камня твердого добытое, он ввел.
Узнав его, Хушенг ковать придумал способ,
Как сделать из него топор, пилу, кирку.
А после этого ввел способ орошенья:
Стал воду отводить, чтоб утучнять поля,
И реки и ручьи на новый путь направил;
Могуществом царя труд скоро был свершен.
Когда же к этому прибавилось уменье
Разбрасывать зерно, садить и ниву жать,
То каждый стал себе на пищу хлеб готовить,
Возделывал поля и знал свою межу.
А ранее того, как дело совершилось,
Для пропитания служили лишь плоды,
Для всяческих работ орудий не имелось,
Одеждой для людей была еще листва.
Но веру и закон уже имели предки
И Бога почитать был первый долг у них.
В те времена служил огонь прекрасноцветный,
Чем аравитянам священный камень их.
Из камня, скрытый в нем, огонь наружу вышел
И в мире от него разлился всюду свет.

 

УСТАНОВЛЕНИЕ ПРАЗДНИКА "СЕДЭ"

Однажды шах земли шел по дороге в горы,
В сопровождении толпы своих людей.
Вдруг что-то длинное явилось в отдаленьи
И телом черное, проворно на бегу;
Два глаза в голове - два родника кровавых,
Из пасти дым валил и воздух помрачал.
Хушенг следил за ним внимательно и твердо;
Огромный камень взяв, он выступил на бой
И дланью размахнул со всею царской мощью:
Мирогубитель-змей от миродержца прочь,
А камень брошенный в скалу попал большую
И камень, и скала разбилися в куски;
Но искра вырвалась внезапно из обоих
И в недре каменном зажегся вдруг огонь.
Змей не был умерщвлен, зато из камня скрытый
Огонь был в этот миг наружу изведен;
И если кто потом о камень бил железом,
Тотчас же яркий свет из камня исходил.
К Создателю миров властитель обратился
С молитвой и Ему хвалы свои вознес
За то, что даровал ему он эту искру;
И тут установил, чтоб кланялись огню:
"То искра Божия, - сказал Хушенг, - и должно
Тебе ее почтить, когда разумен ты".
А ночью развели огонь великий, с гору,
И стали вкруг огня и шах, и весь народ;
Устроив праздник в ночь, вином все упивались.
Веселый праздник тот был назван ими "Седэ";
Остался он потом как память о Хушенге.
Да будет много впредь таких царей, как он!
Он радость видел в том, чтоб сделать мир цветущим,
И память добрую о нем мир сохранил.
По воле Божией, своею царской властью
Он отделил быков, баранов и ослов
От лосей яростных и от онагров диких
И что на пользу шло, то к делу применил.
Хушенг, премудрый царь, так говорил народу:
"Держите парами отдельными вы их,
Употребляйте их в работу и для пищи
И ими ж подати платите за себя".
Из рыщущих зверей всех с лучшей, мягкой шерстью
Хушенг стал убивать и шкурки с них сдирал,
Как: белка, горностай, лисица с теплым мехом
И соболь, сверх того, чей мех так шелковист.
Таким-то образом из шкуры безсловесных
Одеждой он покрыл словесных тварей стан.
Дары он рассыпал, дарами наслаждался,
Оставил все, ушел, лишь славу взяв с собой.
Немалые труды подъял в теченье жизни,
При хитрых замыслах и планах без числа.
Когда же для него дни лучшие настали,
Остался сиротой могущества престол;
Злой рок не допустил, чтоб долго он промедлил,
И отошел Хушенг, премудрый, мощный царь.
Не заключит сей мир с тобой любви союза
И не откроет он лица перед тобой.

 

ЦАРСТВОВАНИЕ ТАХМУРАСА, УКРОТИТЕЛЯ ДИВОВ

Благоразумный сын был у царя Хушенга,
Безславный Тахмурас, что дивов обуздал.
Явился он тогда и трон отцовский занял
И опоясал стан достоинством царя.
Мобедов всех к себе из войска пригласивши,
Как много говорил красноречивых слов!
"Теперь, - он так сказал, - принадлежать мне будут
Палаты и престол, держава и венец.
Благоразумием я мир от зла очищу
И горы сделаю подножием своим.
Везде укорочу я злобным дивам руки,
Чтоб быть всецело мне властителем земли.
Что только в мире есть на пользу человеку,
Наружу выведу, избавив от оков".
Руно и шерсть со спин ягнят, овец, баранов
Он начал состригать, и стали прясть ее.
Придумал из нее изготовлять одежду,
А также научил искусству ткать ковры.
Всем быстрым на бегу животным он назначил
Для пищи их траву, солому и ячмень.
Он также наблюдал всех хищников бродячих
И выманить сумел, избрав среди зверей,
Из гор и из степей шакала и гепарда,
И множество он их на привязи держал.
А также он ловил особенно пригодных
Из птиц, как: кречетов и гордых соколов,
И начал этих птиц он приучать к охоте,
И изумленья полн весь мир был перед ним.
Он наставленье дал, чтоб лаской их смягчали
И кротким голосом лишь кликали бы их.
Когда покончил с тем, взял кур он с петухами,
Которые поют, как барабан забьет.
И так устроил все, как было это нужно,
И все полезное, что скрыто, извлекал.
"За это, - он сказал, - воздайте благодарность
И возносите все хвалу Творцу миров,
Что даровал нам власть над дикими зверями.
Хвала, хвала Тому, Кто путь нам указал!"
У Тахмураса был дестур благочестивый,
Которого совет далек бывал от зла.
Шидаспом звался он, был всюду почитаем
И только к доброму стопы он направлял.
Весь день его уста затворены для пищи,
А ночью предстоял Владыке мира он.
Он сердцу всех людей был дорог и любезен.
Молитву по ночам и пост уставил он.
Основою он был звезды счастливой шаха
И душу злых людей в оковы заключил;
К всему благому путь указывая шаху,
Возвыситься искал лишь правдою одной.
И был царь Тахмурас так чист от злых деяний,
Что свет Божественный от шаха исходил.
Пошел и чарами связал он Аримана
И пользовался им как быстрым скакуном:
По временам седлал и, на него усевшись,
Вселенную на нем кругом он объезжал.
Когда увидели его поступок дивы,
Покорность сбросили велениям его,
И собрались тогда во множестве великом,
Чтоб вырвать у царя златой его венец.
Как только Тахмурас узнал об этом деле,
То гневом воспылал и планы их разбил.
Он опоясался могуществом владыки
И палицу свою тяжелую занес.
А дивы храбрые и с ними чародеи
Пошли все полчищем огромным колдовства.
Главарь их, черный див, стремительно понесся,
И их ужасный вой до неба достигал.
И воздух, и земля - окуталось все мраком
И даже солнца свет померк в глазах людей.
Тут выступил на бой и к мести опоясан,
Безславный Тахмурас, властитель над землей.
На этой стороне был дивов рев и пламя,
С другой - все храбрецы властителя земли.
И вот, он с дивами завязывает битву;
Непродолжителен был с ними бой его:
Две трети их связал своим он заклинаньем,
А прочих булавой тяжелою поверг.
Покрытых ранами, с позором их влачили;
Взмолились тут они, чтоб жизнь их пощадил:
"Не убивай нас, царь, и новому искусству
Научишься от нас, полезному тебе".
И знаменитый царь им даровал пощаду,
Но с тем, чтоб тайное раскрыли перед ним.
Как скоро от оков освободились дивы,
Искали по нужде приблизиться к нему.
Они царя писать искусству научили
И знаний светлый луч в душе его зажгли;
Писать не на одном, на тридцати наречьях:
На языке руми, арабском и парен,
На согдском языке, китайском и пехльвийском;
Их так изображать, как слышишь звуки их.
И кроме этого, за тридцать лет властитель
Как много разных дел великих совершил!
Ушел, и для него дни жизни прекратились;
Труды ж его живут, как памятник по нем.
О мир! Не возращай того, что после скосишь;
Коль хочешь ты скосить, к чему же возращать?
Иного до небес высоких поднимаешь,
Потом во мрак земли низвергнешь вдруг его.

tsarevich_varahran.gif

 

 

 

 

Царевич Варахран на охоте. Конец IV-начало V в.

Голову царевича венчают бараньи рога - символ царской Хварны

 

 

 

 

 

 

ЦАРСТВОВАНИЕ ДЖЕМШИДА

Сын Тахмураса был Джемшид высокомощный.
Свой опоясав стан, заветов отчих полн,
Воссел в венце златом на трон отца блестящий,
Как подобает то обычаю царей.
Он опоясался могуществом владыки
И было на земле покорно все ему.
Чрез правосудие спокойно стало в мире
И слушались царя див, птица и пери.
На свете чрез него прибавилось сиянья,
И царский трон при нем блистательнее стал.
"Я полн - он говорил, - божественного блеска
И повелитель я и вместе с тем мобед.
Я злым укорочу от злых деяний руки
И к свету для души открою верный путь".
Сперва он занялся оружием воинским
И храбрым дверь открыл, чтоб славу добывать.
Могуществом царя железо размягчилось
И были сделаны шлем, броня и копье,
Кольчуга с латами и для коней кираса;
Все это изобрел Джемшида светлый ум.
Полустолетие трудился он над этим
И много тех вещей в запасы сохранял.
Еще полсотни лет придумывал одежду,
Какую надевать во дни празднеств иль в бой;
Из шелка, изо льна, волос верблюжьих, шерсти
Полотна делал он и сукна и парчу.
Искусству прясть, сучить он научил сначала
И как потом уток с основою сплетать.
А изготовив ткань, узнали от пего же,
Как мыть материи и платье шить из них.
Когда покончил с тем, взялся он за другое;
Счастливым делал мир и сам доволен был.
Занятий каждый род собрал он воедино,
На что употребил еще полсотни лет.
Одно сословие Катузиап зовется:
Их знают в качестве служителей Творца.
Джемшид, их отделив от прочего парода,
Назначил горы им, как место для молитв,
Чтоб занимались там они служеньем Богу,
Со воздыханием молились пред Творцом.
Был с этим наряду другой разряд поставлен:
Его Нисариап по имени зовут.
Как львы отважные, они воюют в битвах,
Блистают во главе и войска, и страны,
Престола царского опору составляют
И славу мужества незыблемо хранят.
Узнай, что Несуди есть третье состоянье.
Нет надобности им других благодарить:
Вспахав свои поля, засеют, снимут жатву
И будут есть свой хлеб, попреков не слыхав.
Свободен этот люд, хоть в грубом одеяньи,
И голос клеветы их слуха не смутит;
Все вольные они, возделывают землю,
В спокойствии живут без судей и без тяжб;
Как это говорит муж слова благородный:
"Преображает лень свободного в раба".
Эхпухоши зовут четвертое сословье:
Упорно заняты ручным трудом они,
Затем что ремесло есть общее их дело,
Заботами душа всегда у них полна.
На это царь еще полсотни лет потратил
И много доброго он людям даровал.
Он каждому потом свое назначил место,
Приличное ему, и путь всем указал,
Чтоб всяк имел в глазах своих пределов меру,
Чтоб знали малые и важные дела.
Нечистым дивам раз он отдал приказанье.
Чтоб смесь земли с водой доставили они;
И как узнали то, что с глиной можно делать,
То стали формовать проворно кирпичи
. Из камней с известью воздвигли дивы стены,
Первоначально план составивши для них;
Высокие дворцы построили и бани
И портик с арками, как кров от непогод.
Средь каменных пород царь времени немало
Сокровища искал и блеск открыл он в них
Из драгоценностей нашел он много разных.
Как: яхонт и янтарь, и золото с сребром.
Их хитрым способом от камней отделивши,
К тому, что замкнуто, ключи он отыскал.
А после он открыл еще благоуханья,
Какие человек так любит обонять:
Бальзам и камфору, а также чистый мускус,
Алое с амброю и с светлой роз водой.
Искусство врачевства, лекарства всем недужным,
К здоровью тела дверь и способы вредить -
И эти тайны он известными всем сделал.
На свете не было пытливее его!
Потом на корабле он по морю стал ездить
И быстро из страны в другую проезжал.
Полсотни лет еще он этим занимался,
Из знании ни одно не скрылось от него.
Когда он сделал все, что сделать надлежало,
На свете видел царь себя лишь одного:
И, приведя к концу дела свои успешно,
За грань величия стопы свои занес.
Могуществом царя престол себе устроил
И сколькими его каменьями убрал!
Когда захочет он, престол тот брали дивы,
Чтоб от земли его под свод небес поднять;
Как солнце ясное, среди высот воздушных
Могучий государь на троне восседал.
К престолу царскому стекалися все люди,
Могуществу дивясь и счастию царя.
Алмазами они Джемшида осыпали
И день тот "Новым днем" все стали называть;
И отдых в Новый год, в день первый Фервердина,
Был телу от работ, а сердцу от вражды.
Вельможи в этот день веселый пир давали
И требовали тут кубков вина, певцов.
Счастливый этот день доныне остается
О тех властителях в воспоминанье нам.
И три столетия так дело продолжалось,
И смерть в теченье их неведомой была.
Ни горестей, ни бед не знали в это время,
И опоясались все дивы, как рабы.
К велениям царя прислушивались люди,
И песен сладкий звук наполнил мир собой.
За годом год меж тем неслись чредой своею
И блеском царственным великий шах сиял;
Счастливый, водворил спокойствие он в мире
И весть за вестью он от Бога получал.
Так время долгое тянулось неизменно.
И люди видели добро лишь от царя.
Весь мир с конца в конец ему повиновался,
А мира властелин в величьи восседал.
Но вот, бросая взор патрон свой величавый,
Он в мире видеть стал себя лишь одного.
И возгордился шах, быв благодарным Богу,
От Бога отступил и чтить Его не стал.
Призвал к себе мужей отличнейших из войска
И много, много вел пред ними он речей
И так заговорил к вельможам престарелым:
"На свете знаю я себя лишь одного;
Все знанье чрез меня на свете появилось,
Царя, славней меня, еще не видел трон.
Весь мир устроил я в прекраснейшем порядке
И стало в мире так, как я того хотел.
Все от меня у вас: еда и сон спокойный,
Одежда, радости - все это от меня,
И мне принадлежат корона, власть и царство.
Кто скажет, что другой есть в мире падишах?
Целебным снадобьем весь мир я осчастливил,
Болезнь и смерть теперь не губят никого.
Хоть будет на земле и много государей,
Но кто бы от людей мог смерть отгнать, как я?
Да, от меня у вас душа и разум в теле,
И кто меня не чтит, тот сущий Аримап.
Вы знаете теперь, что я все это сделал,
И мироздателем должны меня назвать".
Поникли головой мобеды все при этом,
И ни один не смел спросить: зачем? и как?
Когда он так сказал, могущество Господне
Покинуло его, и мир в раздоры впал.
От царского дворца лицо все отвратили,
Славолюбивые все бросили царя;
От врат его дворца, за двадцать и три года,
Рассеялись совсем Джемшидовы войска.
Гордыней обуян пред Богом всемогущим,
Погибель царь навлек и дело погубил,
Как это высказал мудрец красноречивый:
"Хотя бы царь ты был, служи Творцу, как раб;
А ежели Ему кто стал неблагодарным,
Вторгается к тому отвсюду в сердце страх".
И ясный день тогда померк перед Джемшидом
И пала власть его, светившая на мир.
Заплакал властелин кровавыми слезами,
У Всемогущего прощения просил,
Но милость Божия оставила Джемшида,
И беды на него всей тяжестью легли.

 

РУСТАМ И СУХРАБ 

Теперь я о Сухрабе и Рустаме
Вам расскажу правдивыми устами.
Когда палящий вихрь пески взметет
И плод незрелый на землю собьет, -
Он прав или не прав в своем деянье?
Зло иль добро - его именованье?
Ты правый суд зовешь, но где же он?
Что - беззаконье, если смерть - закон?
Что разум твой о тайне смерти знает?
Познанья путь завеса преграждает.
Стремится мысль к вратам заветным тем...
Но дверь не открывалась ни пред кем.
Не ведает живущий, что найдет он
Там, где покой навеки обретет он.
Но здесь - дыханье смертного конца
Не отличает старца от юнца.

Здесь место отправленья в путь далекий
Влачимых смертью на аркане рока.
И это есть закон. Твой вопль и крик
К чему, когда закон тебя настиг?
Будь юношей, будь старцем седовласым -
Со всеми равен ты пред смертным часом.
Но если в сердце правды свет горит.
Тебя в молчанье мудрость озарит.
И если здесь верпа твоя дорога,
Нет тайны для тебя в деяньях бога.
Счастлив, кто людям доброе несет,
Чье имя славой доброй процветет!
Здесь расскажу я про отца и сына,
Как в битву два вступили исполина.
Рассказ о них, омытый влагой глаз,
Печалью сердце наполняет в нас[32].

rustam_i_suhrab.jpg

 

 

 

 

        Рустам и Сухраб

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

РАССКАЗ О РОЖДЕНИИ СУХРАБА

Вот сорок семидневий миновало,
И время счастья матери настало.
Бог сына дал царевне Тахмине,
Прекрасного, подобного луне.
Так схож был сын с богатырем Рустамом,
Со львом Дастаном и могучим Самом,
Что радостью царевна расцвела
И первенца Сухрабом нарекла.
Был через месяц сын, как годовалый:
Грудь широка, как у Рустама, стала.
Он в десять лет таким могучим был,
Что с ним на бой никто не выходил.
На всем скаку степных коней хватал он,
За гриву их рукой своей хватал он.
Пришел Сухраб однажды к Тахмине
И так спросил: «О мать, откройся мне!
Я из какого дома? Кто я родом?
Что об отце скажу перед народом?»
И вспомнила наказ богатыря,
Сказала мать, волнением горя:
«Дитя! Ты сын великого Рустама,
Ты отпрыск дома Сама и Нейрама,
Пусть радуют тебя мои слова,
Достичь небес должна твоя глава.
Ты цвет весенний ветви величавой.
Твой знаменитый род овеян славой.
От первых дней не создавал творец
Такого витязя, как твой отец.
Он сердцем - лев, слону подобен силой,
Он чудищ водяных изгнал из Нила.
И не бывало во вселенной всей
Таких, как Сам, твой дед, богатырей».
Письмо Рустама Тахмина достала,
Тайник открыла, сыну показала
Клад золотой и три безценных лала,
Чье пламя ярко в темноте сияло, -
Сокровища, хранившиеся там,
Что из Ирана ей прислал Рустам, -
Свой дар ей в честь Сухрабова рожденья,
С письмом любви, с письмом благоволенья.
«О сын мой, это твой отец прислал! -
Сказала мать, - взгляни на этот дал.
Я знаю, будешь ты великий воин,
Ты талисман отца носить достоин.
Признает по нему тебя отец,
Наденет на главу твою венец.
Когда тебе раскроет он объятья -
Утешусь, перестану тосковать я.
Но надо, чтоб никто о том не знал -
Чтоб тайны Афрасьяб не разгадал,
Коварный враг Рустама Тахамтана,
Виновник горьких слез всего Турана.
О, как боюсь я - вдруг узнает он,
Что от Рустама ты, мой сын, рожден!»
«Луч этой истины, как солнце, светел,
И скрыть его нельзя! - Сухраб ответил. -
Гордиться мы должны с тобой, о мать,
Что я - Рустама сын, а не скрывать!
Ведь сложены не лживыми устами
Все песни и дастаны о Рустаме.
Теперь я, чтобы путь открыть добру,
Безчисленное войско соберу
И на Иран пойду, во имя чести
Рога луны покрою пылью мести.
Я трон и власть Кавуса истреблю,
Я след и семя Туса истреблю.
И не оставлю я в живых Гударза,
Не пощажу у них ни льва, ни барса
Побью вельмож, носителей корон,
Рустама возведу на кеев трон.
Как море, на Туран потом я хлыну,
Я войско Афрасьяба опрокину,
Неверного низвергну я во тьму,
Венец его и трон себе возьму.
Я земли щедрой одарю десницей,
Тебя - иранской сделаю царицей.
Лишь я и мой прославленный отец
Достойны на земле носить венец.
Когда два солнца в мире заблистало,
Носить короны звездам не пристало!»

 

СУХРАБ РАССПРАШИВАЕТ ХАДЖИРА
О ПРЕДВОДИТЕЛЯХ ИРАНСКОГО ВОЙСКА

Как только солнце щит свой золотой
Приподняло над горною грядой,
Сухраб - в величье мощи, в блеске власти
Сел на коня-любимца темной масти.
Индийским препоясанный мечом,
Блистая царским шлемом над челом,
С арканом на луке седла крутого.
Он выехал - нахмуренный сурово -
На некий холм, чтобы издалека
Все осмотреть иранские войска.
Он привести велел к себе Хаджира,
Сказал ему: "Среди явлений мира
Стреле не подобает кривизна,
Кривая, - в цель не попадет она.
Во всем всегда правдивым будь со мною,
И милостивым буду я с тобою.
Что б ни спросил я - правду говори,
Не изворачивайся, не хитри.

*       *       *
Хаджир ему сказал: "На все правдиво
Отвечу, что ни спросит царь счастливый,
Все расскажу я, что известно мне;
Душою чужд я лжи и кривизне.
Я жил и говорил всегда правдиво,
Поверь, что нет во мне и мысли лживой.
Душа достойных правдою сильна,
Мне ненавистны ложь и кривизна".
Сказал Сухраб: "Средь вражеского стана
Ты мне укажешь витязей Ирана, -
Богатырей могучих и вельмож -
Гударза, Туса, Гива назовешь.
Покажешь мне Бахрама и Рустама,
Что ни спрошу, - на все ответишь прямо,
Но знай - за ложь сурова будет месть.
Утратишь все - и голову и честь!
Чей там шатер стоит, парчой блистая,
Полами холм высокий осеняя?
Сто боевых слонов пред ним. Смотри -
Синеет бирюзовый трон внутри.
Над ним сверкает желтое, как пламя,
Серпом луны украшенное знамя.
Чья эта ставка, что простерлась вширь
Так царственно? Кто этот богатырь?
Хаджир ответил: "Это шах великий,
Богатырей, слонов и войск владыка".
Спросил Сухраб: "Там, справа, на крыле,
Толпится много войска в пыльной мгле,
Слоны ревут... Чей это там просторный
Средь гущи войск шатер раскинут черный?
Палаток белых ряд вокруг него,
Слоны и львы стоят вокруг него.
Над ним - слоном украшенное знамя,
Гонцы блестят расшитыми плащами.
На их конях попоны в серебре,
Кто отдыхает в черном том шатре?"
Хаджир ответил: "Со слоном на стяге,
Тус - предводитель войска, муж отваги.
Он родич падишаха, духом горд,
В бою, как слон, неустрашим и тверд".

*       *       *
Сухраб спросил: "А чей там тешит взор
Из шелка изумрудного шатер?
Как трон, у входа золотое ложе,
Пред ним стоят иранские вельможи.
Звезда Кавы[33] над тем шатром горит.
На троне в блеске царственном сидит
Могучий витязь. Средь мужей Ирана
Ни у кого нет плеч таких и стана.
Сидит - а выше на голову он
Стоящих, чьей толпой он окружен.
Конь перед ним едва ему по плечи,
Где ж конь такому витязю для сечи?
Я думаю, он на стезе войны
Неудержимей яростной волны.
Вокруг его шатра стоят слоны
Индийские, на бой снаряжены.
Я думаю, среди всего Ирана
Нет для него копья и нет аркана.
На знамени его - дракон и льва
Из золота литая голова.
Его я слышу голос, словно гром,
Кто этот воин? Расскажи о нем!"

И вся душа Сухрабова хотела
Услышать: "То Рустам - железнотелый!.."
Но иначе судил коварный мир, -
Трусливо правду утаил Хаджир.
Он думал: "Если все скажу я прямо,
Лев этот юный истребит Рустама.
Я скрою правду. Может быть, тогда
Иран минует страшная беда..."
Сказал Хаджир: "Приехал к нам из Чина
Посол, предстал к престолу властелина".
"А как зовут его?" - Сухраб спросил,
Хаджир в ответ: "Я имя позабыл".
Сухраб, чело нахмуривши сурово:
"Как звать его?" - спросил Хаджира снова.
Хаджир ответил: "О владыка львов,
О покровитель тигров и слонов!
Когда предстал он падишаха взору,
Я в Белый замок уезжал в ту пору.
Посла я видел, имя же его
До слуха не достигло моего"
Сухрабу сердце сжала скорбь тисками,
Хотел он слово слышать о Рустаме.
И хоть отец в сиянии венца
Сидел пред ним - он не узнал отца.
Он жаждал слов: "Рустам перед тобою!"
Иное было суждено судьбою.

*       *       *
"Ты не правдив со мной, - Сухраб сказал, -
Ведь ты Рустама мне не указал.
С войсками все иранские владыки
Здесь на виду, а где ж Рустам великий?
Как может в тайне оставаться тот,
Кого Иран защитником зовет?
Ведь если шах Ирана скажет слово
И тучей встанет воинство Хосрова [21],
Но даст он знака в бой вступить войскам,
Пока не встанет впереди Рустам!"
И вновь открыл Хаджир уста ответа:
"Рустам могучий здесь, конечно, где-то.
Или в Забуле, у себя в горах,
Теперь ведь время пировать в садах".
Сказал Сухраб: "А поведет их кто же?
Нет, это на Рустама не похоже.
Подумай сам: все вышли воевать,
А вождь Рустам уехал пировать?"

*       *       *
Хаджир ему ответил: "Если сам
Захочет боя исполин Рустам,
Противоборца ищет он такого,
Что ломит палицей хребет слоновый.
Ты видел бы, каков он - Тахамтан, -
Его драконью шею, плечи, стан.
Ты видел бы, как демоны и дивы
Бегут, когда идет Рустам счастливый.
Он палицей скалу рассыплет в прах,
Он на войска один наводит страх.
Кто ни искал с Рустамом поединка,
Растоптан был могучим, как былинка.
А пыль из-под копыт его коня,
Как туча, заслоняет солнце дня.
Ведь он владеет силой ста могучих,
Велик он, как утес, чье темя в тучах.
Когда душой он в битве разъярен,
Бегут пред ним и тигр, и лев, и слон.
Гора не устоит пред ним. Пустыня -
У ног его покорная рабыня.
От Рума по Китайский океан
Прославлен в мире воин Тахамтан
О юный шах, я искренен с тобой, -
С Рустамом грозным ты не рвись на бой".

*       *       *
Смолк, отвернулся от него угрюмо,
И загрустил Сухраб, объятый думой.
Хаджир подумал: "Если я скажу
Всю правду и Рустама покажу
Туранцу юному с могучей выей,
Тогда он соберет войска большие.
И в бой погонит своего коня -
Он навсегда затмит нам солнце дня.
Могучий телом, яростный, упрямый -
Боюсь, что уничтожит он Рустама".

spayschiy_rustam.jpg

 

 

 

 

 

 

 

 

 

    Спящий Рустам

 

 

 

 

 

 

 

 

 

СМЕРТЬ СУХРАБА ОТ РУКИ РУСТАМА

Сойти с коней им время наступило,
Беда над головами их парила
И в рукопашной вновь они сошись,
За пояса всей силою взялись.
Сказал бы ты, что волей небосвода
Сухраб был связан, - мощный воевода
Рустам, стыдом за прошлое горя,
За плечи ухватил богатыря,
Согнул хребет ему со страшной силой
Судьба звезду Сухрабову затмила.
Рустам его на землю повалил,
Но знал, что удержать не хватит сил.
Мгновенно он кинжал свой обнажил
И сыну в левый бок его вонзил
И, тяжко тот вздохнув, перевернулся,
От зла и от добра он отвернулся
Сказал: "Я виноват в своей судьбе,
Ключ времени я отдал сам тебе
А ты - старик согбенный . И не дива,
Что ты убил меня так торопливо
Еще играют сверстники мои,
А я - на ложе смерти здесь - в крови
Мать от отца дала мне талисман,
Что ей Рустам оставил, Тахамтан.
Искал я долго своего отца, -
Умру, не увидав его лица
Отца мне видеть не дано судьбою.
Любовь к нему я унесу с собою.
О, жаль, что жизнь так рано прожита,
Что не исполнилась моя мечта!
А ты, хоть скройся рыбой в глубь морскую,
Иль темной тенью спрячься в тьму ночную,
Иль поднимись на небо, как звезда,
Знай, на земле ты проклят навсегда.
Нигде тебе от мести не укрыться,
Весть об убийстве по земле промчится.
Ведь кто-нибудь, узнав, что я убит,
Поедет и Рустаму сообщит,
Что страшное случилось злодеянье,
И ты за все получишь воздаянье!"

Когда Рустам услышал речь его,
Сознанье омрачилось у него.
Весь мир померк. Утративши надежду,
Он бился оземь, рвал свою одежду.
Потом упал - без памяти, без сил.
Очнулся и, вопя, в слезах спросил:
"Скажи, какой ты носишь знак Рустама?
О, пусть покроет вечный мрак Рустама!
Пусть истребится он! Я - тот Рустам,
Пусть плачет надо мной Дастани Сам" [24].
Кипела кровь его, ревел, рыдал он,
И волосы свои седые рвал он.
Когда таким Рустама увидал
Сухраб - на миг сознанье потерял.
Сказал потом: "Когда ты впрямь отец мой,
Что ж злобно так ускорил ты конец мой?
"Кто ты?" - я речь с тобою заводил,
Но я любви в тебе не пробудил.
Теперь иди кольчугу расстегни мне.
Отец, на тело светлое взгляни мне.
Здесь, у плеча, - печать и талисман,
Что матерью моею был мне дан.
Когда войной пошел я на Иран
И загремел походный барабан,
Мать вслед за мной к воротам поспешила
И этот талисман твой мне вручила.
"Носи, сказала, втайне! Лишь потом
Открой его, как встретишься с отцом"
Рустам свой знак на сыне увидал
И на себе кольчугу разодрал.
Сказал: "О сын, моей рукой убитый,
О храбрый лев мой, всюду знаменитый!"
Увы! - Рустам, стеная, говорил,
Рвал волосы и кровь, не слезы, лил.
Сказал Сухраб: "Крепись! Пускай ужасна
Моя судьба, что слезы лить напрасно?
Зачем ты убиваешь сам себя,
Что в этом для меня и для тебя?
Перевернулась бытия страница,
И, верно, было так должно случиться!.. "

 

 ПЛАЧ РУСТАМА НАД СУХРАБОМ

Рустам свои ланиты в кровь терзал,
Бил в грудь себя, седые кудри рвал.
Он, спешась, прахом темя осыпал,
Согнулся, будто вдвое старше стал.
Все знатные - в смятенье и в печали -
Вокруг него вопили и рыдали:
«О юноша, о сын богатыря,
Не знавший мира, светлый, как заря!
Подобных не рождали времена,
Не озаряли солнце и луна».
Сказал Рустам: «О, грозная судьбина!
На склоне лет своих убил я сына...
Как дома мне предстать с моей бедой
Перед отцом, пред матерью седой?
Пусть мне они отрубят обе руки!
Умру, уйду от нестерпимой муки...
Я витязя великого убил.
Увы, не знал я, что он сын мне был.
Был Нариман и древний муж Нейрам,
Был воин Заль и был могучий Сам;
Их слава наполняла круг вселенной.
Я сам был воин мира неизменный.
Но все мы - все ничтожны перед ним,
Перед Сухрабом дорогим моим!
Нто я отвечу матери его?
Как я пошлю ей весть? Через кого?
Как объясню, что без вины убил я,
Что сам, увы, не ведал, что творил я?
Кто из отцов когда-либо свершил
Подобное? Свой мир я сокрушил!»
И принесли покров золототканый,
Покрыли юношу парчой багряной.
Мужи Рустама на гору пошли,
И сделали табут, и принесли.
Сложили труп на ложе гробовое
И понесли, рыдая, с поля боя.
Шел впереди несчастный Тахамтан.
В смятенье был, вопил Забульский стан.
Богатыри рыдали пред кострами,
С посыпанными прахом головами.
Трон золотой взложили на костер.
И вновь Рустам над степью вопль простер:
«Такого всадника на ратном поле
Ни мир, ни звезды не увидят боле!
Увы, твой свет и мощь твоя ушли!
Увы, твой светлый дух от нас вдали!
Увы, покинул ты предел земли,
А души наши скорбью изошли!»
Он кровь из глаз, не слезы, проливал
И вновь свои одежды разрывал.
И сели все богатыри Ирана
Вокруг рыдающего Тахамтана.
Утешить словом всяк его хотел,
Рустам же мукой страшною горел.
Свод гневный сонмы жребиев вращает,
Глупца от мудреца не отличает.
Всем равно во вселенной смерть грозит,
И шаха и раба она разит.
Шах Кей-Кавус, узнав об этом горе,
Средь ночи сам к Рустаму прибыл вскоре.
Промолвил шах: «Эй, славный исполин,
Все в мире - от Альбурзовых вершин
До слабенькой тростинки - сгинет в безднах,
Размолото вращеньем сфер небесных.
Когда я издалека увидал,
Какой нам новый исполин предстал,
Увидел мощный стан его и плечи,
Его копье и меч на поле сечи, -
Сказал я - он на тюрков не похож,
Из дома он прославленных вельмож.
Пришел он к нам с огромными войсками,
Увы - твоими он сражен руками!..
О муж, хоть сердцу твоему невмочь,
Чем можешь ты теперь ему помочь?
До коих пор ты убиваться будешь?
Его не оживишь ты, не разбудишь».
Рустам сказал: «Ушел он, мертв лежит,
Но с войском там, в степи, Хуман стоит.
Вельможи Чина, мужи чести с ним,
Ты отрешись от чувства мести к ним».
Ответил шах: «О богатырь, ты знаешь,
Все сделаю я, что ты пожелаешь.
Хоть много зла они мне принесли,
Селенья, города мои сожгли.
Но ты войны не хочешь. Я с тобою
Душой, - нет у меня стремленья к бою.
Чтоб скорбь твою хоть каплей облегчить,
Войскам Сухраба я не буду мстить».
Примчали весть - ушли войска Турана...
И шах увел все войско в глубь Ирана.
Увел Кавус войска. Остался там
Над гробом сына плачущий Рустам.
Примчался Завара заутра рано,
Вошел, сказал: «Ушли войска Ирана».
И встал Рустам, в поход свой поднял стан,
За гробом войско шло в Забулистан.
Вельможи перед гробом шли, стеная,
Без шлемов, темя прахом посыпая.
О тяжком горе услыхал Дастан,
И весь навстречу вышел Сеистан.
Поехали за дальние заставы, -
Встречали поезд горя, а не славы.
Заль, гроб увидя, в скорби стан склоня,
Сошел с золотоуздого коня.
В разодранной одежде, в горе лютом,
Шел Тахамтан пешком перед табутом.
Шло войско, развязавши пояса,
От воплей их охрипли голоса.
Их лица от ударов посинели,
Одежд их клочья на плечах висели.
Великий стон и плач подъялись тут,
Как был поставлен на землю табут.
Смертельной мукой Тахамтан томился,
Рыдая, перед За л ем он склонился.
Покров золототканый с гроба снял
И так отцу, рыдая, он сказал:
«Взгляни, кто предстоит в табуте нам!
Ведь это - будто новый всадник Сам!»
Настала мука горькая Дастану,
Рыдая, жаловался он Яздану:
«За что мне послан этот страшный час?
Зачем, о дети, пережил я вас?
Столь юный витязь пал. Войскам на диво,
Он был могуч... Померк венец счастливый.
Не родила в минувшем ни одна
Такого витязя, как Тахмина!»
И долго о Сухрабе вопрошал он,
Каков он был; и кровь с ресниц ронял он.
Когда внесли Сухраба на айван,
Опять упав, заплакал Тахамтан.
Табут увидев, Рудаба, рыдая,
Упала - кровь, не слезы, проливая.
Взывала: «О мой львенок! О, беда!
Померкла радость наша навсегда!
Тебя сразила сфер летящих злоба...
О, хоть на миг один восстань из гроба!
Мой внук, неужто волей звездных сил
Чертог ты этот мертвый посетил?»
Вновь понесли табут вслед Тахамтана.
Вновь плач и стон звучал средь Сеистана.
И сам Рустам парчою гроб закрыл,
Гвоздями золотыми гроб забил.
Сказал: «Создать из золота сумею
Хранилище - и мускусом овею.
Умру - в веках, как за единый час,
Развеется, что мыслю я сейчас.
Что ж прочное построю для него -
Достойное Сухраба моего?»
И он воздвиг гробницу из порфира,
Чтобы стояла до скончанья мира.
Устроил, сердце повергая в мрак,
Из дерева алоэ - саркофаг.
Забили гроб гвоздями золотыми,
Над миром пронеслось Сухраба имя...
И много дней над гробом сына там
Не ведал утешения Рустам.
Но наконец явилась неба милость,
Мук безысходных море умирилось.
Узнав, что в горе стонет Тахамтан,
Весь плакал и скорбил о нем Иран.
В ту пору с войском воротясь в Туран,
Все Афрасьябу рассказал Хуман.
Та весть повергла шаха в изумленье,
Сказал он: «То не перст ли провиденья?..»
О том, что пал, убит отцом, Сухраб,
В Туране всяк узнал - и князь и раб.
Шах Самангана, - счастья и надежды
Лишенный, - разодрал свои одежды.

 

 



[1] Синельников М. И. Сердце брата // Персидская классическая поэзия. М., 2006. С. 11-12.

[2] Там же. С. 10.

[3] Синельников М. И. Комментарии // Персидская классическая поэзия. М., 2006. С. 433.

[4] Подготовительным ритуалом за несколько недель до Новруза и в наши дни являются прыжки (во дворе или на улице) через костер. Это, несомненно, реликт индоевропейской древности - ср. прыжки через костер у древних славян. Такой огонь рассматривается как очистительный: костер разводится на особом глиняном основании, в него нельзя бросать сор и старые вещи, а пепел либо собирается в аккуратную кучку, либо убирается. Участие в прыжках через костер традиционное, семейное, добровольное. Не исламский, а местный характер традиции осознается самими носителями (Баку, 2010 г.).

[5] В Кавказской Албании христианство было распространено до ислама. Один из древнейших памятников Баку - фундамент христианской базилики у Девичьей башни. Имеются также надгробные плиты VI-VII вв. с изображением Св. Креста («албанского» типа). По преданию, христианство в Закавказье проповедовал св. апостол Варфоломей. Многие иранцы (в их числе мистики-суфии и поэты) были потомками христианок - жен мусульман.

[6] Для понимания статуса поэта в средневековом Иране важно отметить и то, что сам Руми, богослов и мистик, стал основателем ордена «вращающихся дервишей». В этом мистическом течении сказалась тоска по христианскому монашеству, что видно как по молитвенному и нестяжательному образу жизни дервишей, так и по их «всенощным бдениям», во время которых черные одежды, символ смерти, менялись на белые юбки, в которых исполнялся мистический танец-кружение. Паломники, до сих пор приходящие на могилу Руми в Конью (византийскую Иконию на территории нынешней Турции), называют его «Маулана» («наш господин»).

[7] Остатки этого города находятся близ нынешнего Мешхеда.

[8] Указание «Литературной энциклопедии»; ср. также: Синельников М. И. Указ. соч.

[9] Газна - средневековый город на территории нынешнего Афганистана. Фирдоуси долгое время жил там, находясь на службе у султана Махмуда.

[10] Синельников М. И. Комментарии // Персидская классическая поэзия. М., 2006. С. 433.

[11] Эта версия отражена в «Большой советской энциклопедии».

[12] Бертельс Е. Фирдоуси // Литературная энциклопедия: В 11 т. [М.], 1929-1939. Т. 11. М.: Худож. лит., 1939. Стлб. 753-757.

[13] Бертельс Е. Указ. соч.

[14] Там же.

[15] Там же.

[16] Поскольку речь идет об иранцах как части индоиранской общности, уместно оговорить употребление терминов «индоевропейский» и «арийский». Ведущий специалист в области арийской проблемы, видный археолог Е. Е. Кузьмина трактует термин «арийский» именно с этими оговорками. См.: Кузьмина Е. Е. Арии - путь на юг. М., 2008. В этой системе координат, ариями в диахронии (то есть в исторической последовательности и преемственности) являются носители андроновской культуры, индоиранцы и их потомки, к которым, помимо индийцев и иранцев, относятся реликтовые индоарии Крыма (чей язык убедительно реконструирован О. Н. Трубачевым), скифы и, между прочим, таджики Памира (последние являются потомками андроновцев, двинувшихся с Урала в Иран и Индию). Здесь становится ясным достаточно узкое значение термина «арийский» в научном обиходе археологов, занимающихся IV-III тыс. до Р.Х. Потому для того, чтобы обозначить всех потомков огромной общности, одной из ветвей которой являются индоиранцы, обычно используется термин «индоевропейский».

[17] О высоком мифологическом потенциале «Шахнаме» говорит даже тот факт, что эпизод борьбы Каве с Зохаком был перетолкован в марксистском духе в революционные годы как борьба «пролетария-кузнеца» с «деспотом-царем» и использовался как элемент пропаганды в советском Азербайджане

[18] Атар (авест.) - огонь. В этом слове, означающем божественный очистительный огонь, представлена та же индоевропейская  основа, что в рус. ватрушка 'ритуальный круглый пирог' < ватра 'огонь, очаг' < *atr- 'огонь'. Авестийский Атар - не только материальный огонь, но и одна из священных стихий и даже нематериальная субстанция, разлитая по всему миру и связанная с понятием Аша.  Аша (Арта) имеет параллели в ведийском Рта (Рита) 'закон, порядок, устроение' и лат. ritus 'обряд' и передает понятие о божественном законе, порядке, устроении в противовес хаосу. Atər: vatra - примечательная ирано-славянская изоглосса, подтверждаемая соответствующей изопрагмой (обрядовой параллелью) - обрядом прыжков через очистительный огонь. Основа «атар» содержится и в названии Азербайджан < Atropatena. Мидия Атропатена - историческая область, примерно соответствующая территории современного Иранского Азербайджана. Название Ātur-patkān буквально значит «Владение Атурпата» и образовано от имени основателя царства - Атропата. Атурпат, Āturpāt, авестийское Atərəpāta означает 'охраняющий огонь', 'хранитель огня'.

[19] Парадата - авест. 'Данные первыми'. Цари первой династии, цивилизаторы и основатели социума. Ср.-перс. Пишдады, Пишдадиды. К роду Парадата (паралатов) возводили свою царскую династию скифы. Особую популярность эпические циклы о Пишдадидах и их преемниках Кейанидах приобрели в IV-V вв. по Р.Х. в династической идеологии Сасанидов. В версии «Шахнаме», обобщающей всю предшествующую традицию, устанавливается порядок царствований Пишдадов и т.д. Здесь, как и в других случаях, Фирдоуси следует несохранившейся «Книге владык» («Хвадай намак», «Худайнаме»). - Рак И. В. Мифы древнего и раннесредневекового Ирана (зороастризм). СПб: «Летний сад», 1998. С. 165-166.

[20] Авестийское название династии - Кавии (среднеперс. и фарси Кейи, Кейаниды) этимологически восходит к названию жреческого сословия кавиев. Это династия праведных царей и борцов со Злов; в то же время некоторые представители династии уже отличаются некоторыми отрицательными деяниями: нарушением клятвы, гордыней, богоборчеством и т.д. Двойственное отношение к Кейям представлено и у Фирдоуси. (Рак И. В. Указ. соч. С. 227). Название жрецов-кавиев этимологически связано с рус. чуять и восходит к индоевропейской основе *keu- 'слышать, воспринимать'. С точки зрения сравнительной мифологии Кавии - архаические цари-герои, отличающиеся как великими деяниями, так и гордыней, из-за которой в мире распространяется зло.

[21] Рак И. В. Указ. соч. С. 515.

[22] Рак И. В. Указ. соч. С. 227.

[23] Рак И. В. Указ. соч. С. 516.

[24] Сокол; возможно, также ворон (ср. рус. ворон).

[25] Рак И. В. Указ. соч. С. 136.

[26] Подробнее см.: Ганина Н. А. Готская языческая лексика. М., 2001.

[27] Нацистские приветствия типа «Sieg Heil», «Heil Hitler» - не что иное, как произвольные искажения древнегерманской формулы. Древненемецкое heil 'счастье, удача' с существительным (именем собственным или нарицательным) требует дополнения в родительном падеже: ср. нейтральное немецкое пожелание охотнику Weidmanns Heil (= Weidmanns Glück) 'счастье охотника', 'охотничье счастье', где существительное Weidmann 'охотник' (устар.) стоит в родительном падеже.

[28] Представляется, что в связи с этим кругом представлений следует учитывать  эволюцию образа Александра Македонского в Закавказье, осмысление его как идеального царя-героя; ср. поэму Низами Гянджеви «Искандернаме».

[29] Стариков А. А. Шахнаме: об эпосе // Шахнаме. М.: «Литературные памятники», 1957.

[30] Йима - третий царь династии Парадата. Его имя этимологически родственно др.-инд. Yama, имени владыки подземного царства, сошедшего туда вследствие греха.

[31] Пер. С. Липкина.

[32] Сказание о Рустаме и Сухрабе - пер. В. Державина.

[33] Хварна (Фарр) Кавиев.

 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати