Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

СОВРЕМЕННАЯ ПОЭЗИЯ

 

Стихи

Автор: Владимир Карпец

Наша Эпоха

 

Владимир Игоревич Карпец (12 декабря 1954, Ленинград - 27 января 2017, Москва) -
выдающийся русский поэт, прозаик, мыслитель.


*  *  *


                     И отыде Иаков от кладезя

                     клятвеннаго, и иде в Харран.

                     И обрете место, и успе тамо,

                     зайде бо солнце.

                                (Быт. 28, 10-11)

 

В лесу дремучем есть камень белый.

В траве под камнем - ручей гремячий.

Заглянешь в воду - там ослик малый,

И руки к небу вздымает старец.

 

От века вещи в лесу том вечном

И волк, и ветер, и ворон-птица.

Но место это, как пламя, страшно -

Любой там путник весь насквозь виден.

 

Взяла те дебри в удел Невеста.

Собор там будет с Крестом до неба.

Туда приедут царь и царица

Взойти средь лета на небо ново.

 

1988            

*  *  *

А мы видели

Диву дивную,

Диву дивную -

Телу мертвую[1].

Как лежит она

Посреди земли,

Посреди земли,

Земли русския.

Говорит мертвец -

Мне невмочь лежать,

Триста лет лежать

Посреди земли.

Прилетит коршун,

Прилетит коршун

Птица-мать-жена

С поля дикого.

Как вспорхнет она,

Как вспорхнет она,

Как вспорхнет она

Да на мертвый сук.

Да зачнет мертвец,

Да зачнет-родит

Дитя мертвое,

Дитя русское.

Прилетят к дитю,

Дитю мертвому

Белы ангелы

Со архангелы.

С ними Белый царь,

С ними Белый царь,

Царь-Мелхиседек,

Князь-Михайлушка.

Созовет он рать,

Созовет он рать,

Созовет он рать,

Рать несметную.

Все-то нищие,

Все убогие,

Все слепцы-хромцы,

Божьи юроды.

                                                                         1992                       

*  *  *

 

             ПАРАД

 

От рудников, руин, артерий,

Сгоревших сот

Там, где невидимые звери

Сходят с высот,

 

Там, на неведомо-сверхвышней

Черной звезде,

На зов трубы, вовек не слышной

Никем, нигде.

 

Из неродившейся травы той,

Из несть-реки,

Из пустоты, нулем обвитой,

Всходят полки.

 

Хоры, хоругви троекратно,

Которых нет,

Застыли поперек обратно

Текущих лет.

 

Пока, как птицей ставший полоз,

Взлетом стрелы

Не вспыхнет волос, логос, голос -

Здорово, орлы!

 

И всяк орел, возмыв над гарью,

Крылами бьет:

Несуществующего Государю

Честь отдает.

                                                               1997

*  *  *

Генерал умирал в совершено пустой палате.
Из руки медсестры капал воск со свечи на платье.
Генерал умирал - а в скиту без полов, за кряжем
Схимник-царь умирал, лежа во гробе средь коряжин.
Генерал умирал - по Кремлевке бежал фельдъегерь.
Из руки медсестры...Инок теплил свещу на бреге.
Схимник-царь умирал... Теплил инок. Бежали волки.
Там, за кряжем, о Слове соборно велися толки.
Волк за волком - волхвующее внучатье.
Толк за толком - все тише - до предзачатья.
А за кряжем, который за кряжем - там волхв кончался.
Грозный Царь с тихой юницей во Кремле венчался.
Генерал умирал, слыша гулы пустыни Гоби.
Волк за волком вершил до Волхова чин погони.
Схимник-царь умирал - инок начал читать к отходу.
Генерал умирал - а сестра все глядела в воду.
Там лишь волки за волком волк - ни грядущего, ни былого.
Староверский толк правил тайно Логос на Слово.
А в Кремлевке слова под пером у врача рождались,
И в отчеты ложились, логически застя дали.
Генерал умирал, схимник-царь умирал, кончался,
Волхв, предсловья слагая, в келью инока в дверь стучался.
Уходила в ночь, тихо плача, сестрица Соня,
Улыбался врач, и волчья неслась погоня.
                                                                                  2008

*  *  *

Пил Егор бром.
Мать зарубил топором.
Сел на паром
И поплыл в Муром.

Стоял Град Рим.
Царя закололи в ём.
Сели в объем
И поплыли
В Иерусалим.

Жил-был звёзд.
У звезда был наст.
Шли по насту в пост.
Провалились в рост.
Замерзли в смерть,
И повезли их в Мерпь,
Глаголемую Пермь,
Где делают мыло
И меняют на зубило.

Мимо шел солдат.
Был, как пень, поддат.
Не Анвар Садат,
Но и не Беньямин Нетаньяху,
А что-то такое промеж
Промежностей их одеж -
Скорее всего, был меж
Гуигнгнмом и йеху.

А в Муроме пил Егор,
Пил и бегал на двор,
И Царь летал, как топор,
Уходя над простором в штопор.
Не знал, где главу приклонить,
Где плеснут молока попить,
Где на камнях не стынут стопы.

Он парил над лесами вод.
Он царил, волей вольный от
У зверей, говорил, есть норы.
А некто из тех, кто был
Живее жильцов могил,
В столовую выходил
И курил, раздвигая шторы.

 

2008      

*  *  *

Како грядущее мниши,
Третий непрошеный гость?

Холодно, холодно, мнише -
Кости не слушает кость.

 

Ноги не ходють, и очи

Видят все вверх, а не вбок...

Каждую звездочку ночью

Пересчитал и продрог.

 

Трем-от клонюся дорогам -

Всуе взыскаша свое...

Знамо, оставлено Богом

Светлое место сие.

 

Только вот невесть откуда

Выйдет и требует - «Плачь!» -

Словно ко старцу, аркуда,

Сиречь ведмедко-космач.

 

Что ему? Хлеба да пива...

Страшен ты, будущий век...

Ешь, волосатое диво,

Пей, Власий-Мелхиседек!

 

Ну а обьедочки птахам -

Он-от их над головой...

Пахнет все мохом да пахом,

Мравием да муравой...

 

Трижды блажен окаянный

Милует иже скоты...

 

Тако кладбищенский пьяный

Слушает песнь пустоты.

                                                                        1996

*  *  *

Смертушка-матушка сыночка заждалася.
Смертушка-матушка сыночка зовет.
Погоди, смертушка, пока жива матушка,
Погоди, смертушка, ее схороню.

Смертушка-матушка сыночка заждалася.
Смертушка-матушка сыночка зовет -
Погоди, смертушка, пока дочь-красавица
Не уйдет в обитель душу спасать.

Смертушка-матушка сыночка заждалася.
Смертушка-матушка сыночка зовет.
Погоди, смертушка, пока сын твой, яр еще,
Государя из лесу в Кремль не приведет.

Смертушка-матушка сыночка заждалася.
Смертушка-матушка сыночка зовет.
Погоди, смертушка, пока сын твой, сед уже,
Вместе с Государем за Русь не падет.

                                                                   2007         

*  *  *

Когда придет лесник, откупорятся люки,

Из них пахнёт землей, изгнившей ото сна,

Повыйдут на простор небесные калеки,

И дед-нога черна, и внук - рука красна.

 

Пойдет - начнет - качнет надоблачная стачка

Все сотрясать огнем из пещи торфяной,

И выедет на курс предсказанная тачка,

И в ней тот самый, кто сидел на проходной.

 

Но он ли то сидел, или его дублер там

Дремал, подслеповат, но видел, кто идет,

Кто спит, чей песня спет, кто с навью занят флиртом,

Кто вывел в караул строй вымерших кадет.

 

Он едет вдоль стены, и все ему - ура! - там,

Орут, как сам собой прорвавшийся гнойник.

О нем промчался слух, что был царем Урарту.

И вот теперь он тот, открыл кому лесник.

 

Но слухи все ничто, их много так, что даже

Не перечислить все под страшной пыткой, но

Коль сам кого пытал до самой третьей стражи,

Быть может, вспомнишь ты то самое кино.

 

То самое окно, откуда голова та

Высовывалась вниз, махая языком.

Земля уже вода, вода уже лишь вата,

Чревата из «Катюш» простреленным виском.

 

Постой, электровоз, колеса, не сточите

Златые острия своих небесных спиц.

Сверхвышний звездопад смывает все в ночи те

Простертые лучи невиданных столиц.

 

Неведомых дверей, дорог, но не ведомых

Дорожным патрулем ни вправо, ни вперед,

Тем самым патрулем, чей ор у врат Едома -

Да здравствует в ничто шагающий народ!

 

                                                                             2007    

*  *  *

От Сиринова от крыла,

От Сирии, зачавшей Око,

На юг ночной летит стрела

Чрез точку крайнего Востока.

 

Где стол был яств, там гроб стоит, -

Как говорил еще Державин.
И вот уж Император Тит

В поход выходит, богоравен.

 

И все предопределено.

Летит из света в тьму душа, и

Океаническое Дно

Все вновь зачнет, все завершая.

 

                                                     2007

*  *  *

Голубей гоняет, голубей

Тот, который снега голубей,

Тот, который отрок и монах,

Пращур чей - Владимир Мономах.

А потом был Грозный Иоанн,

Было все - кто избран, тот не зван.

Голубей гоняет, голубей

Тот, кто скажет: «Только не убей»,

Тот, кого седые старцы пьют,

Тот, кого, наверное, убьют.

 

                                                                     2007

 

         ГОЛОВАНОВ

Вечерняя звезда тряслась вдали

Над полустанком, ветром, облаками.

Внезапно померещилось - в пыли

Как будто кони порскнули ноздрями.

Вагон, плывя, качнулся невзначай.

На столике качался жидкий чай,

«Дымок», да спички, да журнал «Корея»...

Столбы назад бежали все быстрее.

Под перестук колес, и рельс, и шпал

Владимир Голованов задремал.

 

Ему не надо было в Ленинград

Ни по делам работы, ни по дому.

Минут через пятнадцать сыпал град,

Дробя за день набрякшую истому.

Потом шел дождь. Кругом заволокло.

Толпой стекали капли, а стекло,

Если смотреть снаружи, то сияло,

Как полная луна на дне канала.

 

На станции Подсолнечная вдруг

Сквозь дверь вошел не человек, а звук

И сел напротив, шаря папиросы.

А Голованову приснились росы,

Когда он бегал утром по цветам,

Точь-в-точь как сын его, сегодня, там...

 

- Позвольте познакомиться,- сказал

Вошедший звук, не спрашивая, впрочем,

Желает ли сосед болтать о прочем,

И вообще, зачем ему вокзал,

Дорога от Москвы до Ленинграда,

Поселки, лес, платформы и ограды,

А дальше скаты, насыпи, поля,

Где гулко спит огромная земля.

 

- Позвольте познакомиться,- опять

Сказал ему вошедший звук угрюмо,-

Пора приходит, нам не время спать!

Оставьте хоть сегодня вашу думу...

Из Костромы я. Домнин Михаил.

Где был, там нет, но буду, где и был.

 

А я Владимир Саввич Голованов.
Я просто в отпуску. Мой путь туда,
Где из-под валунов бежит вода,
Где мох седой и серый ход туманов,
Подальше от метро, бетона, кранов...
И все же кто вы и куда ваш путь?

 

Из Костромы я, Домнин. В этом суть.-
И усмехнулся звук. Его знобило.

Скажите, Голованов, что вам мило?
Вы любите ночные поезда?

 

- Почти. Но вместо чая здесь бурда.
Я все-таки люблю очнуться дома.

А вы? Вам здесь, я вижу, все знакомо?

Особенно ночные поезда.
Путями их взойдет моя звезда.

 

Не та, что озаряла города,
Когда мы выезжали?

Да, вот эта.

Простите, я забыл - Владимир, да?

В вас, Вольдемар, есть что-то от поэта.

 

- Я сочинял когда-то, вот беда,-
И прозу, и стихи, и все на свете.
Но бросил. Знаете, семья и дети...
Оно как водка или никотин.
Спокойней завязать совсем.

 

- Я знаю.

Не надо объяснять. Припоминаю...

У нас такой на зоне был один.

Наимерзейший, право, господин.

Был книголюбом, презирал погоны,

Всех заложил - и вышел из вагона.

Но вот теперь-то нам в одни края...

Вам, верно, к Волхову! Мне в Бологое.

 

- Мне дальше, к северу. Там пересяду я.
Мой путь лежит туда, где бытия

Края в дугу сгибаются дугою,

Где дождь, озера, ветер-чародей...

 

- Не вышли в люди - выйдем из людей.
Теперь я вам скажу,- ведь вы решили,
Что, верно, волк тамбовский буду я?..
Вот так же вот такие потрошили

Три века быт родного бытия

И рушили твердыни русской славы.

 

- Позвольте, вы о чем?

                           - Я сын державы,

Наследник рода. Все же живы мы.

Я повторяю - я из Костромы.

 

«Какой-то бред,- подумал Голованов. -

Он, верно, не совсем в своем уме,

Как тот, что после рыцарских романов

За Дульцинею ратовал в корчме.

Какая нас свела такая сводня?

Похоже, сам я не в себе сегодня».

Но, мыслей угадав подобный ход,

Его опять взял Домнин в оборот.

 

- Не думайте - я с Кошкой и Кобылой
Уже имею дальнее родство.

Но, знаете, все это вправду было...

Вот знаки на руках. Уже пробило...

Хоть я из мужиков. А кумовство

Мое везде - с Карпат до океана.

 

Я понял. От Кореи до Гаваны.

Вам не понять. В вас слишком много тьмы.
Вы, вижу, русский. Только от сумы

Из тех, что зареклись, и от тюрьмы.

А все стране морочите умы.

Но все ж...

 

                    Я покажу вам день весенний,

День красный, день победный, день огня.

Когда-нибудь, в одно из воскресений,

Уверен, вы узнаете меня.

Уже пора приходит жечь солому.

Мы все летим в грядущее, к былому...

Вы слышите - там, за окном, гроза...

Смотрите на меня, в себя, в глаза.

 

...И солнце встало посреди вагона,

И в золотистых заревах лучах

Все семь холмов всходили ввысь от звона,

Как после сна расходятся в плечах.

Гудели сорок сороков.

Кричали Повсюду прилетевшие грачи,

По Боровицкому холму, в начале

Огонь всходил к свече и от свечи...

 

Вы верите, что все, что будет, было?

Я слышу в славе имя Михаила.

Вы поняли, кто я?

                                 - Да.

                                     В этот миг

Исчезло все, и звон исчез, и снова -

Плацкартные места, лязг областного

Ночного перегона. Домнин сник.

 

- Все, право, померещилось.

                                   -  Мне тоже.

Но до сих пор озноб бежит по коже.

На что-то там, в грядущем, так похоже...

 

- Да просто спать улегся проводник.
Давайте выпьем. Я уже все это
Теперь пропил. Совсем как вы, поэты.

 

И он достал. Одну, потом вторую,

Потом и третью. Голованов пил.

А Домнин кашлял. Словно на ветру и

На холоде среди стальных стропил

Они летели вдаль. Но не на звоны,

А в мозглый космос облачных путей,

В мигающие маревом разгоны

Пронзивших мир строительных страстей...-

«Да будет рай! Да станет раем тундра!

Через четыре года - город-сад!»

И град восстал и стал - агломерат,

И засвистала пьяная полундра.

 

Они прощались где-то в Бологом,

На середине Питерской дороги.

Их поезд уходил. Он был их дом,

Он был их сад. И оба - на пороге.

Они, обнявшись, трезвые, как день,

Стояли летней ночью и молчали,

И только совы, там, за тенью тень,

Как скрип колес, торжественно кричали.

 

Их поезд был страна. Он уходил.

И с лязгом за собою уносил

Их имена -

                      Владимир, Михаил...

Он шел как прежде - мимо них и дале...

Но все слова восставших из могил

В его гудке по-прежнему звучали.

Он шел на Петербург, на Петроград,

На Ленинград, гоним железной волей,

И шпалы, шпалы, выстроившись в ряд,

Под ним, дрожа, не ощущали боли.

 

Они стояли к насыпи спиной,

На полпути сойдя с локомотива.

И, совершая путь колоземной,

Над поездом, дорогой, над страной

Всходило вправду золотое диво.

Не эти двое там, в конце витка,

Не званые, кому судьба легка,

Но имя каждого сияло в славе.

Две тени вдаль бежали, а пока

Уже писала правая рука

Два имени во книге вечной яви.

 

Я слышу - славе быть. За ней - беде.

За ней придти огню. Потом - воде.

Подсолнечная. Далее - везде.

 

                                                                     1985


[1] Первые четыре строки - народные.

 

 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати