Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

СОВРЕМЕННАЯ ПОЭЗИЯ

 

Стихи

Автор: Елена Шварц

Наша Эпоха

 

 

 

 

      Елена Андреевна Шварц (17 мая 1948, Ленинград - 11 марта 2010, Санкт-Петербург) - выдающийся русский поэт. Закончила театроведческий факультет ЛГИТМИК. В СССР в 70-80-х годах публиковалась только в самиздате. Автор стихотворных сборников «Танцующий Давид» (Нью-Йорк, 1985), «Стихи» (Париж, 1987), «Труды и дни Лавинии, монахини из ордена Обрезания Сердца» (Ann Arbor, 1987), «Стороны света» (Л., 1989), «Стихи» (Л., 1990), «Лоция ночи. Книга поэм» (СПб, 1993), «Песня птицы на дне морском» (СПб, 1995), «Mundus Imaginalis: Книга ответвлений» (СПб, 1996), «Западно-восточный ветер: Новые стихотворения» (СПб, 1997), «Соло на раскалённой трубе» (СПб, 1998), «Стихотворения и поэмы» (СП, 1999), «Дикопись последнего времени» (СПб, 2001), «Трость скорописца» (СПб, 2004), «Вино седьмого года» (СПб, 2007), книг прозы  «Определение в дурную погоду» (СПб, 1997), «Видимая сторона жизни» (СПб, 2003). В 2002-2008 гг. в Санкт-Петербурге вышло четырехтомное собрание сочинений Елены Шварц.

      Елена Шварц - глубокий мистик. Именно это призвание в сочетании с даром слова и энергией высказывания определяет всё, написанное ею, будь то стихотворная молитва ко Христу Спасителю или (по ее слову) «психогеография» Петербурга, стихи, скрепленные именем римлянки Кинфии или китайской Лисы-оборотня, буддийские образы, раздумья об иудействе или плач о распаде Советского Союза. И обращающееся, подвижное двуединство инициалов ЕШ (как и у ее современника Евгения Шифферса) видится здесь иероглифом, символом мистического движения духа. И таким же символом - сочетание «белого» и «черного» в имени и фамилии: Елена (по-гречески «сияющая», а для мистика - с потаенным отзвуком Имени Божия) - Шварц (от еврейской фамилии до таинственного Бертольда Шварца, открывшего порох...)

      Ее ключевым, заветным образом была молния.

      Дух поэта прошел по многим дорогам. А поэт-человек, православный христианин, просто прожил всю жизнь в Ленинграде - Санкт-Петербурге. Ее земная жизнь завершилась в марте, который в ее стихах всегда был месяцем смерти. Genius loci: март - санкт-петербургский месяц смерти. Отпевали Елену Шварц в Троицком (Измайловском) соборе.       

      Елена Шварц продолжила и поразительно обогатила великий «Петербургский текст» русской культуры. Публикация избранных стихотворений и поэм, раскрывающих метафизику Санкт-Петербурга - дань памяти поэта.

Наталия Ганина

 

           Стихи

 

ВИДЕНЬЕ ЦЕРКВИ НА ВОДÁХ

Шла вдоль залива вся в слезах,
В тоске - в глубокой тёмной штольне.
И вдруг - далёко на водáх
Звон услыхала колокольный.

И я ступила на волну
И вмиг - какой - не знаю - силой
Над мокрой пронеслась могилой,
И вот - у паперти стою.

Залива разливалась вольно тушь.
Качалась церковь на водах,
Не из железа, древа, глины -
Из тонкой-тонкой парусины,
Из чистых непорочных душ.

За облаками купола,
И на коленях я вползла.
Когда направо храм склонялся -
С хорóв плач горький раздавался,
Когда налево храм кренился -
То ливень утешений лился,
И снова горький плач в ответ.

Икон не видно в свете мглистом,
Сиял в окладах синий свет,
Багровый, светло-золотистый.
Там отпевали альбатроса,
В гробу лежала Отрок-рыба,
Из сребро-голубых торосов
Там алтаря стояла глыба.

Горели свечи, и овечка
Евангелье в слезах читала,
А стая ангелов из окон
Большой тяжёлый руль вращала
И всё мористей забирала.
То парусами обрастала,
То их теряла,
То будто рыба, будто саван -
И ввысь взлетала.

Плыла холстинная скала,
Шумели рыбы - «Отоприте!»
Стучали волны - «Отворите!»
И мрак толкал колокола.

Из трюма Вечность привставала,
Она как будто кочевала
По океану в юрте. Веки
Подняв опухшие - сама,
Крича о грешном человеке,
Молитва кинулась в туман.

И кто-то взял меня и бросил
Лицом о ржавую осоку.
Фонарь рыбачий одинокий.
Поют небесные матросы,
Затеплив месяц темноокий.

                 *

Земля, земля,  ты ешь людей,
Рождая им взамен
Кастальский ключ, гвоздики луч
И камень, и сирень.
Земля, ты чавкаешь во тьме
Коснеешь и растешь,
И тихо вертишь на уме,
Что все переживешь.
Ну что же - радуйся! Пои
Всех черным молоком.
Ты разлилась в моей крови,
Скрипишь под языком.
О, древняя змея! Траву
Ты кормишь, куст в цвету,
А тем, кто ходит по тебе,
Втираешь тлен в пяту.

МЕРТВЫХ БОЛЬШЕ

Петербургский погибший народ
Вьется мелким снежком средь живых,
Тесной рыбой на нерест плывет
По верхам переулков твоих.
Так погибель здесь всё превзошла -
Вот иду я по дну реки,
И скользят через ребра мои
Как пескарики - ямщики
И швеи, полотеры, шпики.
Вся изъедена ими, пробита,
Будто мелкое теплое сито.
Двое вдруг невидимок меня,
Как в балете, средь белого дня
Вознесут до второго окна,
Повертят, да и бросят,
И никто не заметит - не спросит.
Этот воздух исхожен, истоптан,
Ткань залива порвалась - гляди,
Руки нищий греет мертвый
О судорогу в моей груди.
От стремительного огня
Можно лица их различать -
Что не надо и умирать -
Так ты, смерть, изъязвила меня!

                           1989

 

ГОДОВЩИНА 1 МАРТА

Звенит, крошась, жемчужный снег.
Трубы взбурлится водосток,
Что близок март, что недалек...
Рождает тени человек -
Они блуждают одиноко.
Сто лет назад промокший Петербург
Стоит как замок алхимический.
(Три тени лики обратили на Восток,
И скользок путь домой и труден.)
В подвале варится гремучий студень,
И некий маг (губернии Таврической)
Почуял - нынче миг нигредо -
В который все должно чернеть,
Весенней грязью ползть - и жизнь его,
И королю всех прежде умереть,
Нырнув в России-каши вещество.
И тигли булькают,
И три железных тени
Восходят в башню,
Сразу на колени
Становится Король,
Он со стены снимает бритву-меч
И клонит голову,
И женщина ее срезает с плеч.
И - сразу вой, хаоса торжество,
Кружится башня, плещет вещество,
Слетаются все мартовские черти,
Тележная, Садовая и Роты
Кусают хвост свой, как больные черви.
Куда бежать, кому бежать охота?
Повсюду слепота и смех белесой смерти.
Летят по воздуху глаза
И в них зрачок святой, растертый.
Весна тюрьмы, весна казарм,
Шипя, несется из реторты.
О, кто не маг, не гомункул-дитя,
Тем неохота бродить и кипеть,
Все равно белой крупинкой на лету блестя,
В черном бродильном мешке умереть.

                            1985


ИУДЕЯМ И ВСЕМ

Иудеи, христиане,
Пожалейте блудный март.
Он кусает, молодея,
И целует корни трав.

Иудеи, христиане,
Не глядите в воды мутные,
Хоть уже дрожат на пристани
Перед гонкой звезды смутные.

Иудеи, мусульмане,
Льда линяет дряхлый хвост.
В ночь идут без нас и с нами
Яхты пригородных звезд.

Иудеи, ваша горечь,
Мусульмане, ваша смелость,
Христиане, ваша кротость -
В почке марта тихо спелись.

Ваша близость, мусульмане,
Ваша ближность, иудеи,
Христиане, ваша кровность...
Чаша марта, леденея,
Тленности таит коровность.

                  1996

МАРТОВСКИЕ МЕРТВЕЦЫ

1. Веришь ли, знаешь ли?

     Пусть церковь тоже человек
     И вросший в землю микрокосм.
     А нас ведь освятил Христос.
     Так вознесись главой своей
     Превыше каменных церквей.

Раньше я все мысли говорила,
Раньше я была как люди тоже,
На свечу ночную на могиле
Под дождем весенним я похожа.

Оглянулась, оборотилась.
Есть у церкви живот, есть и ноги,
По живот она в землю врылась,
А земля - грехи наши многи.

Есть и сердце у нее,
Через кое протекали
Поколенья на коленях,
Что кровинки - тень за тенью,
Гулкий шепот покаянья.

Из тела церкви выйдя вон,
В своем я уместилась теле,
Алмазные глаза икон
По-волчьи в ночь мою смотрели.

Темное, тайное внятно всем ли?
О сколько раз, возвращаясь вспять,
Пяту хотела, бросаясь в землю
Церкви в трещинах целовать.
И, крестясь со страхом и любовью,

В ее грудь отверстую скользя,
Разве мне ее глухою кровью
Стать, как этим нищенкам, нельзя?

 

2. Черная бабочка

Звезды вживлены в крылья,
В бархат несминаемый вечный,
С лицом огромным меж нежных крыл,
Мужским и нечеловечьим.
Из винтовок она вылетает,
Впереди пули летит,
Кто видал ее - не расскажет,
Как она свое стадо клеймит.
Называли, именовали -
Ангел смерти трудолюбив,
Океаны что мысль пролетала,
Каждый колос ревниво срезала
Из бескрайних все новых нив.
Закружилась она, зашептала,
Легким взмахом сознанье темня:
Как же ты воротиться мечтала,
Если ты видала меня?

3

Где соловей натер алмазом дробным
Из холщевины небеса,
Там умирала, как на месте диком, лобном
Оранжевая полоса.
Звезда расколотым орехом
К деревьям низко подплыла,
И будто ночи этой эхо
Духа полночь моего была.
Там луны пестрые сияли,
И звезды смутно голосили,
И призраки живыми стали -
Входили, ели, выходили
И жадно и устало жили.
Там звери чье-то тело тащат
В нагроможденье скал,
И с глазом мертвым, но горящим
В колодце темном и кипящем
Бог погребен стоял.

 

4. Весной мертвые рядом

       В мертвых холодном песке
       Стану и я песчинкой,
       На голубом виске
       Разведу лепестки и тычинки.
       Куна пролетает, горя,
       Только не эта, другая.
       Мертвых холодных моря
       Без берегов и края.

Подросток - только он один - он
      одинокость с Богом делит,
Но уж зовет поводыря его душа,
      привстав над телом.
Никогда ты не будешь уже одиноким -
      это верно тебе говорю -
Духи липнут к душе - всюду кто-нибудь
      будет - в аду ли, в раю.

Душ замученных промчался темный ветер,
Черный лед блокады пронесли,
В нем, как мухи в янтаре, лежали дети,
Мед давали им - не ели, не могли.
Их к столу накрытому позвали,
Со стола у Господа у Бога
Ничего они не брали
И смотрели хоть без глаз, но строго.
И ребром холодным отбивали
По своим по животам поход-тревогу.
И тогда багровый лед швырнули вниз

И разбили о Дворцовую колонну,
И тогда они построились в колонны
И сребристым прахом унеслись...

Может, я безумна? - о йес!
Ах, покойников шумит бор сырой и лес
Ах, чего же вы шумите, что вы стонете?
Не ходила на кладбище по ночам,
Так чего ж вы стали видимы и гоните?
И не тратьтесь на меня по пустякам

И ты, поэт, нездешний друг!
Но и тебя мне видеть жутко,
Пророс ты черной незабудкой,
Смерть капает из глаз и рук.
Он смерть несет как будто кружку
Воды колодезной холодной,
Другой грызет ее, как сушку,
И остается все голодный.

Моя душа меня настигла - ой!
Где ты была - неважно. Бог с тобой.
Любовь из пальцев рвется ко всему -
К уроду, к воробью - жилищу Твоему.

А вот и кровь бредет - из крови волоса -
Розовые закатила глаза.
«Я человек, - она плачет, - я жажду!»
О Маринетти - tu l`a voulu,
Ну так и стражди.

И все-таки могучий Дионис,
Обняв за икры Великий Пост,
Под лед летает к рыбам вниз
И ниже - ниже - выше звезд.
И в их смешенье и замесе,
В их черно-белой долгой мессе
Ползу и я в снегах с любовью,
Ем серый снег вразмешку с кровью.
И в эти дни, в Великий Пост,
Дождь черный сыплется от звезд,
Кружком обсели мертвецы,
Повсюду волочу их хвост.
И Юнг со скальпелем своим
Надрежет, не колеблясь, душу
И имя тайное мое
Горячим вдышит ветром в уши.
Косматый мрак с чужим лицом
Моим прикинулся отцом,
Свою непрожитую силу
Из жирной киевской земли,
Из провалившейся могилы
Вливает в вену мне - возьми!
Нет, не про вас души алтарь!
Что надо вам, умершим всем?
И так я, как безумный царь,
И снег, и глину, звезды ем
Пью кровь из правого соска
Такую горькую - напрасно
За плечи тащите меня
В ад, как в участок вы - так страстно.
Всю вашу цепь столкну в овраг -
Душой, не телом, в теле - тесно,
Когда Страстной я слышу шаг,
Гром тишины ее небесной.
Вы, звери, крыльями шумя,
Хотите поглотить меня,
Вы, птицы, сладкий тленный мозг
Из кости алчете, из сердцевины.
Аркольский я - пусть слабый - мост,
Толкнете - полетит в пучину
Космический Наполеон,
И мир, и свет, и блеск времен.
Стоит, меняя маски, лица
И пятки мне вдавив в глазницы.
Меча вы слышите ли звон?
Всю вашу цепь столкну в овраг -
Душой, не телом, в теле - тесно,
Когда Страстной я слышу шаг,
Гром тишины ее небесной.

5

Смерть - это веселая
Прогулка налегке,
С тросточкой в руке.
Это - купанье
Младенца в молоке.
Это тебя варят,
Щекотно кипятят,
В новое платье
Одеть хотят.
Смерть - море ты рассвета голубое,
И так в тебя легко вмирать -
Как было прежде под водою
Висеть, нырять,
Разглядывая призрачные руки
И тени ног, -
Так я смотрю сквозь зелень, мглу разлуки
В мир - как в песок.
Ты умер - расцветает снова
Фиалковый цветок.
Ты, смерть, пчела, - и ты сгустить готова
В мед алый сок.
Не бойся синей качки этой вечной,
Не говори - не тронь меня, не тронь,
Когда тебя Господь, как старый жемчуг
Из левой катит в правую ладонь.

                                                 1980


В ИЗМАЙЛОВСКОМ СОБОРЕ

Странный ангел в церкви дремлет,
За спиною его сокол,
Он ему шептал все в темя,
Тюкал, кокал, не раскокал.
Что ты! Что ты! То не сокол.
За спиною его крылья -
Они веют, они слышат,
Они дышат без усилья.
Нет, не крылья, нет, не крылья!
Это упряжь вроде конской,
Или помочи младенца.
Эта упряжь - милость Божья.
За спиной у человека
Тож невидимо взрастают,
Опадают и взлетают -
Будто пламя фитиля.
За спиною твоей крылья.
Нет, не крылья. То не крылья.
Это сокол - мощный, хищный.
Он клюет, плюет мне в темя,
В родничок сажает семя.
Этот сокол - сам Господь.
Сам, Благословенный, хищный.
Он нас гонит. Он нас ловит.
Будешь ли святою пищей,
Трепетливой, верной жертвой?
Съеден - жив, а так ты - мертвый...
Так мне снилось, так мне мнилось
В церкви, где среди развалин
Служба шла, и бритый дьякон,
Как сенатор в синей тоге,
Ангела толкнув убогого,
Отворял нам вид на грубый,
На некрашеный, без злата -
На честной и простый Крест.

                      1990


ХОМО МУСАГЕТ
(Зимние Музы)

Vester, Camenae, Vester...

Horacius*

I

Ветер шумит за стеклами,
Вид на задний двор.
Ветер подъемлет кругами,
Носит во мне сор.
Всякий вор
В душу мне может пролезть,
Подкупит
И низкая лесть.
Но поднимается жар
И разгорается хор,
Легких сандалий лепет,
Босой разговор.

Не тяните меня, Музы, в хоровод,
Я устала, я сотлела.
Не во что ногою топнуть -
Под ногами топлый плот.
Я уже вам не десятый,
И уже не мой черед.

Пахнет льдом, вином и мятой,
Травы горные в росе.
Вертишейкою распятой*
Закружили в колесе.

Музы кружатся, как бусы,
Разноцветные - пестрей!
И одна из них как прорубь,
А другая как Орфей.
И одна из них как морфий,
А другая как Морфей.
И одна как сон тягучий.
А другая - сноп огней.
Не тяните меня, Музы, в хоровод -
Уже год у нас не певчий,
А глухой водоворот.

Легче ветра, темней света
И шумней травы.
Ах, оставьте человека,
Позовите Бога вы.

II

Музы! Девушки! Зима уж навалилась.
Снег под кожею - где флейта, где тимпан?
С верткою поземкой вы впервой явились
С углями в ладонях... или заблудились?
Сгинули, как Пан?

Моряки-эгейцы на недвижном море
Услыхали голос - Умер Пан!
Вздох слетел с вершины, солнце побелело,
В мареве Олимп пропал.

Только Музы живы, им десятый нужен
В разноцветный их и пьяный хоровод.
С первою порошей, по ледку босая
С черно-красным камнем Первая бредет.

III

Вот выпал первый снег.
Багровое вино
В сугробы возливая,
Чтобы почтить озябших Муз,
И дикие стихи
На свечке сожигая,
Я Смерти говорю:
Пчелой в тебя вопьюсь.

О как она бывает рада,
Когда ее встречают
Не с отупелостью потухшей,
Не с детским ужасом,
И не бредут к теням унылой тенью -
А как любовника: и с трепетом в очах,
И сладострастьем нетерпенья.

Камены бедные
В снегу переминались,
Все боги умерли,
Оне одне остались.
Они и в смерть перелетают -
Как захотят летят они,
Горя вкруг древа мирового
Как новогодние огни.

IV

Снега насыпьте в красный
Стакан с тяжелым вином,
Может быть, я забудусь
Горько-утешным сном.
Может быть, мне приснится
Орфеева голова -
Как она долго по морю
Пророчила и плыла.

Как ее колотило
Солью, и тьмой, и волной.
Как она небо корила
Черным своим языком.
И ослепляла звезды
Бездонным пустым зрачком.

Кажется мне - это лодка,
Остроносая лодка была,
И я в ней плыла матросом,
Словесной икрой у весла.
Пред нею летели боги -
Дионис и Аполлон.
Они летели обнявшись:

Он в нас обоих влюблен.
С тех пор, как я прикоснулась
К разодранному рту,
Я падаю тяжким камнем
В соленую пустоту.
С тех пор, как я посмотрела
Глазами в глаза голове,
Я стала выродком, нищим,
Слепою, сестрой сове.
Вмешайте в вино мне снегу,
Насыпьте в череп льду,
Счастье не в томной неге -
В исступленно-строгом бреду.
О снег, ты идешь все мимо,
Белизною не осеня.
Кружатся девять незримых
В снегопадных столбах звеня.

V

Мохнато-белых пчел,
Под фонарем скользящих,
Я отличу легко
От хладных настоящих.
У этих из-под белизны
Косится темный глаз блестящий
И жальца острые ресниц
Нацелены на предстоящих.

Замерзшие колют ресницы,
Ледяные глядят глаза,
Тебя оплетает хмельная,
Ледяная, в слезах, лоза.
Музы, ужели вы только
Пьющие душу зрачки?
Девять звезд каменистых,

Кружась, ударяют в виски.

VI. (Пифия)

Сидит, навзрыд икает...
- Да вот я и смотрю -
Ударь ее по спинке,
Скорей, я говорю!
- Ничто! Она икает
Все громче и больней,
Облей ее водою -
И полегчает ей.
- Смотри, глаза полезли
И пена из ушей.
- Да что же с ей такое?
Иль умер кто у ней?

VII

Музы (замерзли!) - белые мухи*Вас завлекли сюда?
- Мир оттеснил нас, глухая вода,
В гиперборею.
Долго скользили во тьме седой
Над морем Белым,
Видим - на льдине живой воробей
Оледенелый.
Мы и согрели его собой,
Синими языками
Молний живых, и на свет голубой
Дале рванулись.
А он плывет там и поет
На девяти языках,
С синим огнем в ледяной голове,
Невидимым в очах.
Когда он повис на гребне
На клочке ломаемой льдины,
Лопнуло накрест в подвалах Эреба
Сердце седой Прозерпины.

VIII. Восхваление друг друга у Никольского собора

Аркады желтые, в проплешинах, Никольского рынка,
Где делают с цветочками посуду
Эмалированную - там в длинную флейту ветер
Дует ночами.

Там гулькает голубь, постовой свистнет,
Да подпоясанные небрежно, босые,
Как перипатетики, бродят девы
Глухой ночью.

- Молний сноп на поясе у тебя, Эрато,
Без тебя не сложится ни гимн, ни песня,
Подойдешь ближе, глянешь - кровь быстрее
В словах рванется.

Ну а ты, Полигимния, не скромничай, Дева,
Взор певца устремляешь в небо,
Без тебя он ползал бы по земле извиваясь
Тварью дрожащей.

- Без тебя, Мельпомена, без тебя, Клио...
Так наперебой друг дружку хвалили
И, танцуя, сливались в темнисто-светлый
Венец терновый.

Ах, кому нам девяти, бедным,
Передать свою поющую силу,
Ах, кого напоить водой кастальской,
Оплести хмелем?

У Никольской видят колокольни
Притулился, согнувшись, нищий.
Он во сне к небесам тянет руку,
Стоя спит, горький.

Тут они на него набежали,
Закружили, зашептали, завертели.
Замычал он, мучимый сладкой
Пения болью.

Ладонями захлопал в бока гулко
И, восторгом переполненный тяжким,
Взял и кинулся в неглубокий
Канал Крюков.

IX. Музы перед Иконой

Вокруг Никольского собора
Во вьюжном мчатся хороводе,
Озябнув, будто виноваты,
Цепочкой тянутся при входе.

По очередности - пред Троеручицей
Творят - и в сторону - поклон короткий.
Меж рук Иконы неземной
Скользят отчетливо, как четки.

- Все наши умерли давно. -
Со свечками в руках мерцали.
И сами по себе молебен
Заупокойный заказали.

Ноябрь 1994

 

ТРОЕРУЧИЦА В НИКОЛЬСКОМ СОБОРЕ

Синий футляр пресвятой Троеручицы,
Этот лазурный ковчег
В мокрую вату вёртко закручивал
Быстро темнеющий снег.

Все ж я Тебя полюбила невольно,
Это небесный был приворот,
Съежилось сердце, дернулось больно
И совершило, скрипя, поворот.

Если чего виноваты мы, грешные,
Ты уж прости,
Три своих рученьки темные нежные
В темя мое опусти.

Май 1996

 

КСЕНИЯ ПЕТЕРБУРГСКАЯ

Ксения Ксению в жертву принесла,
"Умер мой любимый. Стану им сама".
Со своего ума сошла
И, как на льдину круглую,
Прыгнула в чужой.
В чужую память,
В чужие сны,
В шелковый камзольчик,
В красные штаны.
Бежит она и басом
Кричит в сырую тьму:
Живи - я исчезаю,
Живи - кричит ему.
Выбегает из Ксении,
- Ату ее, быстрей.
И вот она уже -
Опять живой Андрей.
Но жизнь плывет, чуть жжется,
Обоим не живется.
Придется выйти ей,
Да вот куда? - беда!
Пока ты уходила,
В твой дом стучала, била
Подземная вода.
Она размыла ум и сон,
И в эту пустоту
Тебе вселиться нету сил -
А токмо что Христу.

 

МАЛЕНЬКАЯ МУЧИТЕЛЬНАЯ ВОЙНА

«Непобедимый», «Невыносимый» и «Невезучий» -
Три русских эсминца входят в Жёлтое море...
Россия отбивалась от Японии спиной,
Мучительно заводя за левую пятку
Дымно-стальные эскадры.
Голова Японии твёрдо лежала
На блюде морей,
Ощерясь.
Сгустками света мелькают белые робы,
Бликами света бегают быстрые рыбы,
Скоро будут сыты они и пьяны,
Будет нос у них в табаке,
Крошки матросской махорки
На дне океана.
Мотылёк, заблудившись,
Перелетает с корабля на корабль.
«Если высшая ценность - в человеческой жизни,
Всё остальное - не ценность», - думает мичман,
Эту мысль мотылёк осыпает пыльцой
На японскую пушку.
Глядя на солнце Цусимы,
Сумрачно вторит ему самурай,
Первый снаряд падает мимо.

«Неустрашимый»,«Невзрачный» и «Неуловимый»
Режут рассветное зеркало Жёлтого моря.

 

ПОРТРЕТ БЛОКАДЫ
ЧЕРЕЗ ЖАНР, НАТЮРМОРТ И ПЕЙЗАЖ

1. Рассказ очевидца (жанр)

Мимо Андреевского рынка
Шел в блокаду человек.
Вдруг - невероятное виденье:
Запах супа, супа привиденье!
Две крепкие бабы
В тарелки суп наливают,
Люди пьют, припадают,
Глядя себе в зрачки.
Вдруг милиция -
Из рук тарелки выбивает,
В воздух стреляет:
Люди, вы едите человечину!
Человетчину!
Бабам пухлые руки заломили,
На расстрел повели,
Они шли и тихо выли,
И из глаз их волчьи лапы
Воздух рыли.
Не успел насладиться прохожий.
Птица клюет с земли - ей же хуже.
И пошел, перешагивая чрез мертвых
Или их обходя, как лужи.

2. Натюрморт

Помойные сумерки плещут в окошко.
Юноша горбится нетерпеливо,
В кастрюлю взглядывая суетливо...
В ней булькает кошка!
Ты пришла, он сказал - "кролик",
Ты поела, он хохочет так дико.
Вскоре он умер. Ты по воздуху тихо
Чертишь углем натюр (о поистине!) морт.
Свеча, обломок столярного клея,
Пайка хлеба, горсть чечевицы.
Рембрандт! Как хочется жить и молиться.
Пусть леденея, пусть костенея.

3. Смещенный пейзаж. Лестница, двор, церковь.
(бумага, уголь, воронья кровь)

Уже не брата и не отца -
Тень вели,
В крестец подталкивая дулом.
Так же болталась голая лампочка,
Из подпола дуло.

За этой сырой синей краской - желтая, за ней зеленая,
До пустоты не скреби, не надо,
Там штукатурка и испарения ада.
На, жри, картофельный розовый цвет.
Больше у тебя ничего нет, кость моя, блокада!
Что ты жрала? Расскажи мне:
Иней с каменьев синий,
Червей, лошадиную морду,
Кошачий хвост.
Бочками человечьих рук, пучками волос
Питалась. Воробьями, звездами, дымом,
Деревом, как древоточец,
Железом, как ржавь.
А во дворе человека зарезали без ножа
Запросто просто.
Из раны, дымясь, вытекал голос.
Он пел о горчичном зерне и крошечке хлеба,
О душе крови.
Под слабым северным сияньем
Желваками ходило небо.
Блокада жрала
Душу, как волк свою лапу в капкане,
Как рыба червяка,
Как бездонная мудрость слова...
О, верни всех увезенных в даль
В кузове дряблого грузовика,
Звенящих, как вымерзшие дрова.

Великая пятница. Пустая голодная церковь.
У дьякона высох голос, он почти неживой,
Тени гулко выносят плащаницу -
Священник раскачивает головой:
"О, теперь я прозрел, я понял -
Ты очнулся от смерти больной,
Тебе не поправиться, погибель всем вам".
Кровь моя стала льдяным вином,
Уробор прокусил свой хвост.
Зубы разбросаны в небе
Вместо жестоких звезд.

 

ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ ТРИЛИСТНИК

1. Путь подземный

Н.Меркушенковой

Снова водит Луна
За рога народы,
И смотрит, смотрит в зрачки им она, а меня
Манят подземные воды.
Знаю ход тайный, глубокий путь
Из Нового в древний Ерусалим -
Камень отбросить, лопатой копнуть,
И со свечою неугасимой
Вот уже я утонула по грудь.
Когда к земле приближается Глаз
И метит всех одинаковым знаком -
Приоткрывается дивный лаз,
Да ведь откроет не всякий,
За поворотом повозка ждет,
Впряжены в нее крылатые собаки.
Вся в паутине тропинка лежит
Под кирпичами изрытыми ветхого свода,
Над головою земля дрожит -
Толпы мятутся, народы.
Этой дорогою до меня
Святые ходили, разбойники, звери,
Мышь пролетала, глубоким был вход,
А выход высокий - в цветные двери.
Но перед тем, как туда шагнуть
И в чан окунуться с забвенной водою -
Тень посылаю, чтоб стала она
Между Луной и тобою.

2. Смутные строфы

Как уныло пьется настой ромашки,
Так тоскливо - будто сама ромашка
Пьет свою кровь в саду глухом на закате,
Так печально - как если бы я лежала
Глубоко во чреве Летнего сада
Рядом с плавающею авиабомбой,
И внутри можно маслом зерна разлиться,
И мы с нею взорвемся в конце квартала.

О если я могла бы играть на флейте -
Кажется, лучшего и не надо!
Хорошо бы в метро за медяк случайный,
Как Орфей, выходящий один из ада.
Тополь молит за всю Украину.
А ведь прав был по-своему и Мазепа,
И Матрена, кстати, его любила:
Ой ты кветочек мой рожаненький!
Мелитополь, как жаркая дверца топки,
За которой угольная бездна юга,
Где роятся москиты и бродят мавры.

Может, я уже не церковь, раз мне церкви не снятся,
Каменные пчелы внутри роятся.
Русский медведь плачет в берлоге,
А когда повернется - хруст костей раздается,
Да и сам он жрет свои кости.
Рус затравленный, урсус!
Скоро тебя поведут - куда не захочешь,
На майдане цепью повяжут,
Плеткою исколотят - плюшевый мой, лесной!

Скобелев вылетает, белый конь, а с ним и солдаты,
И бегут, закрыв глаза, раскосые орды.
Скатерть-самобранка белой Сибири
Зацепилась за саблю и несется куда-то.
Много крови пролили очи родителев наших,
А мы уж не плачем - рождаемся сразу старше,
Белой пеной исходят наши глаза.
Народ, засыпая, утыкается в бок народу,
И, как замерзающую пловчиху,
Гонят полночь на запад часовые пояса.

Моя жизнь истаяла в каменном яйце,
На петербургском камне осела, на высоком крыльце,
И, умирая, я прячу в рукав эфира
Карманное неровное зеркальце мира,
Ломаются черные пчелы и падают мне на висок,
Голову медведя несут под землю, а лапы волокут на восток,
Всхлипывая, он ложится спать в черном яйце,
И неловкая каменная лира, утешая, поет при его конце.

3. 3аплачка консервативно настроенного лунатика

О.Мартыновой

О какой бы позорной мне перед вами ни слыти,
Но хочу я в Империи жити.
О Родина милая, Родина драгая,
Ножиком тебя порезали, ты дрожишь нагая.
Еще в колыбели, едва улыбнулась Музе -
А уж рада была - что в Советском Союзе.
Я ведь привыкла - чтобы на юге, в печах
Пели и в пятки мне дули узбек и казах,
И чтобы справа валялся Сибири истрепанный мех,
Ридна Украина, Камчатка - не упомянешь их всех.
Без Сахалина не жить, а рыдать найгорчайше -
Это ведь кровное все, телесное наше!
Для того ли варили казаки кулеш из бухарских песков,
Чтобы теперь выскребали его из костей мертвецов?
Я боюсь, что советская наша Луна
Отделиться захочет - другими увлечена,
И съежится вся потемневшая наша страна.
А ведь царь, наш отец, посылал за полками полки -
На Луну шли драгуны, летели уланы, кралися стрелки,
И Луну притащили для нас на аркане,
На лунянках женились тогда россияне.
Там селения наши, кладбища, была она в нашем плененьи,
А теперь - на таможне они будут драть за одно посмотренье.
Что же делать лунатикам русским тогда - вам и мне?
Вспоминая Россию, вспоминать о Луне.

Май 1990

 

* * *

То, чего желали души, -
То сбылось -
Морем крови прямо в уши
Пролилось.
Жизнь стала тоньше, дуновенней
И невозможней, чем была,
Чтоб хаоса не испугалась,
Кругом стояли зеркала,
В них отражались мрак и пламень,
Над мертвой пропастью полет,
Но бездна бездну не узнает,
Как человек не узнаёт.

1992

 

* * *

Стамбул не пал, не пал Константинополь,
А с грохотом расшибся третий Рим,
На дне морей, под изумрудной коркой
В его развалинах, в золе горим.
Проливов не видать, теперь уж это ясно,
На что они? На что мне Рим?
Мне мира мало, да и он опасен,
Он рухнул весь, мы в головне дрожим.
На что мне мир? Мне нужно только,
Чтоб ангелы не слышали меня,
Все ж слушая, и всхлипывали горько,
Подглазья синевою затемня.

                            1996

 

ПЕТРОГРАДСКАЯ КУРИЛЬНЯ

Три раза Петр надрывно прокричал.
Петух и Петр - кто разделит их?
Из смертных кто тебя не предавал?
Как опиум клубится к небу стих.

Когда предместье зацветает
Своей желтявой чепухой,
Я вспоминаю - здесь курильня
Была когда-то. В ней седой
Китаец, чьи глаза мерцали,
Как будто что-то в них ползло.
- Моя урус не понимает, -
Он говорил немного зло.
Давал искусанную трубку
С лилово-белым порошком,
А если кто уснет надолго,
Рогожным прикрывал мешком.
Ты приходил худой и бледный,
И к нарам - из последних сил, -
Чтоб древний змей - холодный, медный -
Из сердца твоего испил.
Ты засыпал и просыпался,
Костяшками белея рук,
И пред тобою осыпался
Забытый город Пепелбург.
И он танцует страшный танец
Свидетелем смертельных мук,
И это воет не китаец,
А темный город Петелбург.

1990

                 * * *

Слепые очи северной ночи
Смотрят в колодец двора,
Медленно тянут из глубины
Ведра, и chi vedra**,
Что они вынесут на высоту:
Дна петербургского сор,
Рыбу трехдневну, книгу и мышь,
Дворника древний топор.
Видят они свечи в окне
Человек, может быть, сто:
Светятся тихо они во тьме
В городе этом пустом.

                    1996

 

КОРОНА
(Столпник, стоящий на голове)

Ты - царь, живи один.

А.П.

Я - царь, поверженный, лишенный
Воды, огня,
Но древнюю зубчатую корону
Не сдернете с меня.
Сей обруч огненный,
Печать, златой обол
Сияет надо мной, -
Чтоб в пропасти нашел
И в круг провеял Дух,
Сметая прах с нее.
Сей крошечный воздух -
Вот царство все мое.
И это есть мой столп -
Но не пятой босой
В него - а, вздернув лоб,
Врастаю головой.

 

ГУСИНООЗЕРСКИЙ ДАЦАН

В юности мечтой пьянела я нелепой:
Вот пойду учеником в дацан,
Вот приду я к желтым ламам в степи,
И не скажут: "рази ж ты пацан"?
Не заметят. Выучусь молитве,
Яме страшному зеленый брошу рис,
И, как молния жестокая, в мгновенье
Сто миров промчу и брошусь вниз.

                            1996

 

ПРИМОРСКАЯ СТАРУШКА

Почему-то я древних старушек люблю,
Почему-то от них я что хочешь стерплю.
Потому что - камни они,
            ссечённые ветром, и птицы.
Потому что их мёртвые ждут
           (иль уже и не ждут) у границы.
Там, где море зелёным
Плещет крылом -
Там старушки одной
Приклеился на скалах дом.
И у моря провала,
Будто бы у окна,
Птичка малая в клетке,
Щебечет она.
И ночами
Бросается в море Луна.
И за то я эту старушку люблю,
Что она жизнь свою, как гуся, бережёт
И в чужих огородах гулять не даёт,
Не зарежет его,
Хоть бы он изумруд проглотил,
Хоть и кормит его,
Но не то, чтоб он много просил.
Потому ещё - что похожа на веретено,
На которое жизнь намоталась
                      почти без остатка.
Забываясь, с собою, как с Богом,
                                 она говорит,
Вся совсем как осенняя грядка.
Огуречные плети нагие,
Лоскуты фотографий в жестяных цветах,
И на звёздах далёких дрожат дорогие,
Подымается ветер в ветхих ушах,
Которым в море может смыть
От призрачных этих живых.
Да и вся эта жизнь понарошку,
Только б счета уплатить,
Да не голодною плыть -
Пожевать на дорожку.
Пусть она долго цепким плющом растёт,
Вьётся, смешав языки, говорит,
Огуречную кашу жуёт
Белым языком, слабым,
Пока море за окном грозит и гудёт
Тысячестопным ямбом.

 

МАЛЕНЬКОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ СРЕДИ ОСТРОВОВ И ЗВЁЗД
(в манере Кольриджа)

Клювом, канарейка,
По клетке позвени -
Сразу всё изменится,
Засияют огни.
(Что же - пущусь в плаванье!)
Где некогда плавал муж Одиссей богоравный,
Он и сейчас в трёх островах
Петляет, плутает.
О звёзды! Острова! Вы схожи,
И - люди - мы на вас похожи.
Хотя, скорей, на острова плавучие
И больше схожи с облаком и тучею.
Мне больше нравятся такие острова,
Что будто бы на якоре стоят,
И крепко там живёт Богиня или Демон.
О Венера двоящаяся! Цирцея! Калипсо!
Дайте мне чёрный корабль, хорошо просмолённый!

На мелком корабле
Морскою амазонкой
В лазурном море
Плыву.
(Борей боролся с кораблём,
Но светлый
Мне некий бог помог)

Быть может - это я лежу
В жестяной банке,
В своей заржавевшей
Родимой барке,
Прикованная цепью, как затычка,
Сиреною пою,
А не плыву,
Хвостом тяжёлым бью,
А не летаю?

О что за мысль!
О что за предположение ужасное!

Васильком море растёт
И васильком шумит.
Обугленноокий встаёт Полифем
И со скалы летит.

А я мимо плыву, мимо.

Путник (или его душа) пускается
в плаванье среди островов Греческого архипелага, но его мучает подозрение, что он плывёт не в лазурном море,
а лежит дома в ванне и всё это ему только мерещится.

Море растёт, море поёт,
А я плыву ли, тону.
- Бойся его - Никого! Никого!
Лепетал он тёмному дну.
А там - у западных ворот,
В блаженную глядя тьму,
Одиссей у Калипсо так и живёт,
А родина снится ему.
Этот сон богиня на него навела,
Чтобы он не строил плот,
И в сонном мечтаньи летая домой,
На двух островах живёт.
По зелёному морю я тихо плыла
(Под водою и парус и флаг),
Звонили звёздные колокола.
Дай лотосу мне, лотофаг.
Он проплывает мимо островов,
где живут Полифем и Одиссей, который так и не достиг Итаки.
На Мальту перелетел Петербург.
О! Он давно желал, он долго плыл,
И с ним, конечно, все дома
И все, кто в них жил.
Я знаю - там тени родные живут,
Радуясь перемене морей,
Там Петр и много цариц и царей,
Но над всеми - Гроссмейстер, дитя.
Там нет Чёрной речки,
Щели дельфийской,
Пар источающей злой,
А вместо неё Изумруд-река,
Катит в Неву облака.
Хоть мы убежали финских болот
И теперь живём у златых ворот,
Я мимо, мимо плыву.
Посмотри, посмотри хоть зелёный парад!
Ты вернулась, вернулась домой,
Но скрылся за кормою град
В облаке музыки роговой.

Странным образом он подплывает
к Петербургу, который теперь на Мальте и где живут все, кто когда-либо в нём жил, но мальтийский Петербург не страдает от перенаселения. Путник хочет остаться там, но некая сила увлекает его дальше.

На острове чудесном
Живёт морская нимфа,
На шее у неё верёвка золотая
И кофточка на ней парижская, простая,
Когда-то проданная
                      в мёртвой той Москве.
Марина! Путник, не тревожь её!
Она живёт в морском подобьи Рая.
Зелёные глаза целует ветер,
И нет в них слёз. О не тревожь её!


Явление Марины

Я всё плыла, и чем дальше плыла,
Тем всё густей
Лo'зы вились вкруг меня,
Мешали курс верный держать,
Мутное молодое вино
Готово к закату дня.
Само давилось,
Само и лилось
В белые пасти волн.
Опьянев, разбежались они,
И вдруг я заметила, что плыву
Уже среди звёзд,
Они сияли в большом ветру -
Новые острова,
Вино разливая, я всё плыла
В звёздные колокола.
О лодка моя, смолистая тень,
Я парус тебе и матрос,
Ветер дул в спину. Колтун из лоз -
Нас к Венере теченьем несло.
Сердце тяжёлое, будто лот,
Новой любовью полно.
К Венере теченьем нас быстро несло,
Там сердце разрежу,
И там Любовь
Вольётся в волны Любви.

Лодка путника неожиданно обрастает лозами, всё оплетено ими - и парус, и вёсла, и сам путник. Они созревают, из них льётся в море вино. Но путник уже не в море и не среди островов, а среди звёзд и плывёт прямо к Венере, где его сердце растворяется в море Небесной Любви.

 

ПСИХОГЕОГРАФИЯ

1

И я когда бреду по граду,
в нем сею то, что сердцу ближе, -
горсть океана, чуть Дуная,
тоска и юность, клок Парижа.

Моя тоска течет в Фонтанку,
и та становится темней,
я вытекаю из Невы,
мою сестру зовут Ижора.

Вот гроб стеклянный на пути -
туманный, ломкий - в красной маске
высокомерный в нем студент.
А солнце в волнах пишет по-арабски.

Гора хрустальная возносится
над Петроградом, а под ним
пещеры, Синай отчаянья, Египет -
в них человек неопалим -

В огне льдяном Невы сгорает,
в своих страданиях нетленный,
меняя психогеографию
Ингерманландии, Вселенной.

2

Эй, облака, айда, братва, -
в Невы пустые рукава -
насыпьтесь ватными комками,
рассыпьтесь пышными грядами,
как зеркала над островами.
Голландию сюда тащил
зеленый кот и супостат
за краснокирпичные ляжки,
да не донес.
Она распалась по дороге,
скользнет едва, лежит у врат.
И Грецию сюда несли...
И всякий, всякий, кто здесь жил,
пространство изнутри давил,
растягивал,
и множество как бы матрешек
почти прозрачных
град вместил.

3

(ветреный солнечный день на Фонтанке)

Землетрясенье поколений
мне замечать и видеть лень,
когда уносит пароходы
в каленье солнечное день.

И солнце ветром тож уносит,
но в воду сыплется, звеня.
Сквозь какие века
опьяняешь меня,
вся ломаясь, виляя, река.

С мармеладной слоистой густою волной,

с золотой сединой...
О русалка, аорта, Фонтанка!
Только больше аорта,
кормящая сердце водой,
и скотом своих волн в перебранке.

                           *

 

ИЗ ЦИКЛА «ЛЕСТНИЦА С ДЫРЯВЫМИ ПЛОЩАДКАМИ»

Михаилу Шварцману

Ткань сердца расстелю Спасителю под ноги,
Когда Он шел с крестом по выжженной дороге,
Потом я сердце новое сошью.
На нем останется - и пыль с его ступни,
И тень креста, который Он несет.
Все это кровь размоет, разнесет,
И весь состав мой будет просветлен,
И весь состав мой будет напоен
Страданья светом.
Есть все: тень дерева, и глина, и цемент,
От света я возьму четвертый элемент
И выстрою в теченье долгих зим
Внутригрудной Ерусалим.

Отземный дождь
(с Таврической на Серафимовское)

Внутри Таврического сада
Плутает нежная весна,
И почки жесткая ограда
Корявая листу тесна.
Я нахожу себя свечой
На подоконнике горящей,
Стучащей пламени ключом
То в тьму, то в этот сад саднящий.
Я нахожу себя пылинкой
Внутри большой трубы подзорной,
К стеклу прилипшей. Чье-то око
Через меня бьет взора током
И рушится в ночные дали.
Я нахожу себя у церкви,
Среди могил, у деревянной,
Все в тучах небеса померкли,
Но льется дождик осиянный
Огнями сотен свеч пасхальных,
Он льется на платки и плечи,
Но льется и ему навстречу
Дождь свечек - пламенный, попятный.
Молитв, надежды - дождь отземный
С часовен рук - детей, старух,
И в дверь распахнутую вдруг
Поет священник как петух,
И будто гул идет подземный...

*

Из трупа иудейского народа
Добыла порошок слепящий - желчь,
С славянской мягкостью смешала, с небосвода
Душа слетела - молнией чрез печь.
На тряпье языков, на фундаменте грязном
Вырастает двойник твой, не ты же сама.
Восхищенье прилипчиво, обожанье заразно,
После смерти плодятся они, как чума.

Январь-февраль 1978, май 1978

 

ПЕСНЯ ПТИЦЫ НА ДНЕ МОРСКОМ

Мне нынче очень грустно,
Мне грустно до зевоты -
До утопанья в сон.
Плавны водовороты,
О, не противься морю,
Луне, воде и горю,
Кружась, я упадаю
В заросший тиной склон,
В замшелых колоколен
Глухой немирный звон.

Птица скользит под волнами,
Гнет их с усильем крылами.

Среди камней лощеных
Ушные завитки
Ракушек навощенных,
И водоросль змеится,
Тритон плывет над ними,
С трудом крадется птица,
Толкаясь в дно крылами,
Не вить гнездо на камне,
Не, рыбы, жить меж вами,

А петь глубинам, глыбам
В морской ночной содом
Глухим придонным рыбам
О звездах над прудом,
О древней коже дуба
И об огне свечном,

И о пещных огнях,
Негаснущих лампадках,
О пыли мотыльков,
Об их тревоге краткой,
О выжженных костях.

Птица скользит под водами,
Гнет их с усильем крылами.

Выест зрачок твой синяя соль,
Боль тебе клюв грызет,
Спой, вцепясь в костяное плечо,
Утопленнику про юдоль,
Где он зажигал свечу.

Птица скользит под водами,
Гнет их с усильем крылами.

Поет, как с ветки на рассвете,
О солнце и сиянье сада,
Но вести о жаре и свете
Прохладные не верят гады.
Поверит сумрачный конек -
Когда потонет в круглой шлюпке,
В ореховой сухой скорлупке
Пещерный тихий огонек -
Тогда поверит морской конек.

Стоит ли петь, где не слышит никто,
Трель выводить на дне?
С лодки свесясь, я жду тебя,
Птица, взлетай в глубине.

24 декабря 1994

 

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ (В САМОЛЕТЕ)

Глядя на икону в красном углу неба,
Встречаю сороковое лето,
Чуть повиснув над золотой землею,
С флягой вина, помидором и хлебом.
Все, что кончится, еще длится.
И хотя огня во мне уже мало,
Он весь под языком - как у птицы.

 

АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ СТРАНОВЕДЕНИЕ

Тому Эпстайну

Человек граничит с морем,
Он - чужая всем страна,
В нем кочуют реки, горы,
Ропщут племена,
В нем таятся руды, звери,
Тлеют города,
Но когда он смотрит в точку -
Тонет, тонет навсегда.
Человек граничит с морем,
Но не весь и не всегда, -
Дрогнет ум, потоп начнется,
Хлынет темная вода.

 

СКАЗАНИЕ ОБ АФОНЕ*

1

Нет, не древний злой титан Афон,
А комаринский Афоня-мужик
В море греческом горой полулежит.
Он бежал, летел, раздувал бока,
Чуть гора - толкнет, море - выплещет,
Вдруг сопрел, сомлел, прямо в воду - плюх...
Вот теперь лежит и храпит века.
Распростерла над ним воздух
Матерь Божья.

Борода его замшела, задеревьилась,
В ней аскеты дикие живут,
Слезы льются из открытых глаз -
В море реки чистые текут.
Виноградьем весь повит,
Ветром вскопан, морем омыт.
Он каштаном, лавром весь порос,
На боках монахи кавуны растят,
В уши самые благовестят
И ладаном курят в широкий нос.

До Суда лежат в нем, как в гробу.
В вышине церквушечка стоит на лбу,
Всё в ней тихо - только облака
В ней кадят туманом иногда.
Только раз в году старик седой взойдет,
Службу честно отстоит в холоде высот.

2

А Мужик во сне тихонько воздыхает,
О себе высоко понимает.
Освятился весь он так, что мнит -
Мол, бельмо на глазе - Море Мертвое,
Из него в главе струится Иордан
В правую глазницу - Галилейскую.
Хоть и шепчет он псалмы всю ночь
Языком похмельным и сухим,
Но не думает, что рот - Ерусалим.

Темной ночью на Афоне
Била к Всенощной зовут,
Старцы встанут и с поклоном
Свечи тихие зажгут.
В долгой воинской, на смерть-на жизнь молитве,
Всё во тьме и пении потонет,
Только разве море тихо взрыкнет
Да мужик под скалами застонет.

Когда-то он смердел, когда-то он чесался,
Но все нечистое умчалось нынче вон,
Трезвел Мужик, светлел и - оказался
Пречистый старец - Свет-Афон.

3. Ночное посещение

Глубокая ночь и глубокое море
Сошлись у Афонской святой земли,
Луна проблеснула, орлянкой мелькнула,
Монахи, понурясь, на колокол шли.

Простым украшеньем для ризы полночной
Свечи сияли, звезда, маяки,
Тихо качаясь на бездне, беспечно
С фонариком круглым поют рыбаки.

Кротко и рыба плескалась, не зная,
Что ей готовит будущий день -
То ли потоки светлые рая,
Если лазурная выбросит сень,

Там и душа моя в шелке витала,
Смея в виденье ступить на Афон,
Перед глазами монаха порхала,
Думал он: то мотылек или сон?

                       1994


В МОНАСТЫРЕ БЛИЗ АЛБАНСКОЙ ГРАНИЦЫ

Енисе Успенски

Я подняла глаза, увидела изнемогающую Венеру,
Сочащую любовь в пространство,
Над снеговой горою мглистой,
Албанию укрывшей грузно,
Над ней рассвет уже дрожал
Внутренней коркой арбузной.
Там - тьма, Албания,
Здесь - православный монастырь,
Где розы, нежась, увядая,
Склоняются себе на грудь.

Хотя охота - ox! - мне спать,
Но колокола звон негромкий
Льдяными четками внутри,
И через сад иду в потемках
Чудесной среди роз дорогой.
Скользят монашки каждый день и час
В пещеру ледяную Бога,
Между камней развалин древних,
Вдоль одинокой колокольни,
Меж роз, белеющих чуть в алость.
Такая чистота и жалость,
О розы, раните вы больно!
В живом пронзающем морозе
И я колени преклоняла,
Молясь пречистой вышней Розе
Об увядающих и малых.

Благодаря, что век не скончился мой прежде,
Чем глаз породил эту гору,
Выдох - утреннее мерцанье,
Тайный страх - мусульман за стеной,
А внутренний жар грудной -
Храма мороз блаженный.

Поют, бормочут, молчит
Инок, в черную сжатый дугу.
Господи, я ведь люблю
Больше, чем я могу -
Гору эту в снегу,
Розу эту в песке,
Кровь свою на бегу,
Тебя в неизбывной тоске.
Вот Ты привел, я пришла
К телу Албании дикой,
Чтобы и в странствии духа
Тоже увидеть, услышать могла
Грохот и скрежет горя, греха
За невидимою горою великой,
Чтоб в чужедальности я увидала
Воинство неба плечом к плечу.
Господи, я ведь люблю
Сильнее, чем я хочу,
Эту луну из-за гор,
Чужих людей, заиндевевшую розу в песке,
Пенье из старческих горл
На чужом, как в гареме сестра, языке,
Сильную гору в снегу,
Запах утренник звезд,
Сильный и в близости роз
И съедающий кожу мороз,
И мусульман за стеной,
И ангела здешних мест,
И Того, что везде со мной.

               1991


БОЛОНСКИЕ ПАРАЛЛЕЛИ

1

Московский Кремль построил
Фьораванти,
В Болонье же воздвиг он чудный замок,
В нём за зубчатою стеною пленный
Томился, да и умер король Энцо.
Как будто бы сам царь великий Грозный
Его принудил к жизни одинокой,
Он сочинял стихи к любви далёкой.
И умер, наконец, в тоске жестокой.

2

Но есть ещё в Болонье верный слепок -
Святого Гроба - снят в Ерусалиме.
Уменьшен он искусно, соразмерно.
И спит он, беломраморный, сияя,
В глухой и зачарованной ротонде.
Внутри него свеча всегда мерцает,
Как свет души, как свет подкожный.
У входа львёнок мраморный стоит.
И кажется, что и подобье смерти
Там куклою уменьшенной лежит.
Присутствие и явность этой смерти
Меня вели как стрелку по завертью
Минутную... Бродя по кругу,
Забыв где я и за стеною вьюгу,
Тяня псалмы из памяти своей,
Перебегание следила я теней.
Вдруг мышь летучая слетела
И птица во дворе запела,
И зачарованною сумеречной сенью
Скользнуло ты, подобье Воскресенья.

 

ПАСХАЛЬНЫЙ ОГОНЬ

Когда во Гроб нисходит
Огонь святой, текучий,
Не жаля и не жжа -
Тогда счастливые арабы
В нём моют руки и глаза.


Я бы хотела в нём уплыть -
Не рыбой.
Я бы хотела в нём летать -
Не птицей.
А просто слиться, раствориться.
Я стала б его грубой частью,
Которая, проснувшись, жжёт.

 

ГРОБ ГОСПОДЕНЬ

                                   П.Р.

Рыцарь, засыпая на пути,
Полусидя под деревом,
Видит на латах своих
Город,
Затемненный крылом подступающих снов
И сарацинским плененьем.

Муха ползет в уголке
Его запекшихся уст.
Умрет он за гроб Господень,
Который пуст.

Это и хорошо,
В этом-то наше спасенье,
Вот он - свежий шов -
Земли и неба стяженье.

Я, засыпая, вижу
Рыцаря, а за ним -
Темный, вскипающий, круглый,
Зубчатый Ерусалим.

Да, добраться бы, долететь,
Доползти к той светлой пещере
И, все сердце собрав свое в вере,
На мгновенье (долгое) умереть.

Уснуть - и снится мне спящей,
Со свечой - в сердце горящей,
В охающей, предстоящей
Тьме -
Рыцарь, внутри лежащий,
Как слово дрожит во мне.
Собирается жизни гроза,
Давит смерть, иссыхая, парит.
Мертвые открывают глаза -
О зажмурься! Воскресенье ударит!

 

ElenaShvarz.jpg

 



[*] Ты этого хотел (франц.).

* Я ваш, Музы, я ваш... (Гораций)

* Вертишейку, распятую в колесе, приносили в жертву Афродите.

 

* У Гете есть стихотворение "Мусагеты". Ими
он считает мух - и те, и другие, мол, являются летом.
Здесь тоже мухи - мусагеты, но зимние - "белые мухи".

 

* Первое и последнее слово итальянской поговорки "Chi vivra vedra" - "поживем - увидим"; букв.: кто доживет - увидит; здесь: кто увидит.

 

* Легендарный титан, погребенный под Св.Горой.

 

 

назад вперед

Вернуться к списку материалов »

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати