Исторический музей "Наша Эпоха"Главная страницаКарта сайтаКонтакты
Наша Эпоха
Наша Эпоха Наша Эпоха Наша Эпоха
   

Статьи

 

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (IV)

Автор:  Сергей ФОМИН

 

Продолжение: Начало публикации см. здесь

 

СОКРУШЕНИЕ «КОРОНОВАННОЙ РЕВОЛЮЦИИ» (IV)

 

«...И ненавидящим нас простим вся воскресением!»

Еще до перехода Наполеоновской армии через Неман граф Ф.В. Ростопчин писал Государю: «Русский Император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».
Посланнику Наполеона графу Нарбонну Царь заявил: «Во всей этой враждебной для вас земле нет такого отдаленного угла, куда бы Я не отступил, нет такого пункта, который Я не стал бы защищать».
«Я не положу оружия, - заявил Александр I, - доколе ни единого неприятельского воина не останется в Моем Царстве».
В последние дни августа 1812 г. в ответ на вопрос финского собеседника, насколько тверда Его решимость не заключать мира с Наполеоном, Государь, ударив кулаком по столу, произнес: «Нет, даже на берегах Волги». Своим войскам Он велел передать: «Лучше отращу Себе бороду, и буду питаться картофелем в Сибири».
И слово Свое Он сдержал: освободил Россию и Европу, вошел в Париж.
О том, что вынес из долголетней борьбы на полях сражений Император Всероссийский Александр I, лучше всего свидетельствуют Его Собственные слова: «Пожар Москвы осветил Мою душу, и суд Божий на ледяных полях наполнил Мое сердце теплотою веры, какой Я до сих пор не ощущал. Тогда Я познал Бога. Во Мне созрела твердая решимость посвятить Себя и Свое царствование Его Имени и славе».
За тяжкую и славную страду Двенадцатого Года Император Александр Павлович удостоился от Правительствующего Сената Российского титула Благословенного, Великодушного держав Восстановителя.
Современники называли Его Царем Царей, Пушкин - Агамемноном.
Встречая Его, толпы в Вене, Берлине, Лондоне, Париже ревели от восторга.
И при этом на родине нет, пожалуй, фигуры более оклеветанной, чем Он.
А вот культ Наполеона пестуется уже два века. Достаточно вспомнить популярные книги советского времени Е.В. Тарле и А.З. Манфреда.
Юбилеи Отечественной войны 1812 г. оборачиваются выходом очередных книг наполеонианы.
Получается, как еще на острове Св. Елены предрекал Наполеон: «...Значение его личности будет возрастать с каждым новым веком, и будущие историки осознают необходимость мщения за несправедливость его современников. [...] ...Если его личность рассматривать издалека, то она видится в более привлекательном свете [...] Всё в его личности покажется гармоничным, а все частные отклонения от нормы исчезнут. [...] ...Его будут сравнивать не с ныне существующим Наполеоном, а с тем представлением о нем, которое сложится в будущем»i.
Как мы уже писали, в день Рождества Христова 25 декабря 1812 года был издан Императорский Манифест, возвестивший о победоносном окончании Отечественной войны.
Но до чаемого мiра было еще далеко. Некоторые участники и современники этих событий, а позднее историки осуждали наши заграничные походы, считая последующее кровопролитие негуманным или же не нужным России (пусть, мол, сами бы там, на Западе, разбирались). Знакомый шепоток слева и «справа»...
Страшно бы и подумать, что было бы с нами, оставь мы зло в покое: сколько бы войн нам тогда пришлось вести в Европе и у себя дома; насколько бы раньше вторглась к нам революция и сегодняшняя «вселенская смазь»...
Итак, 1 января 1813 года Русская Армия перешла границу Империи, вступив в пределы Западной Европы, откуда выполз революционный змей.
«Сей русский поход, - писал граф Ж. де Местр своему Суверену, - совершенно непостижим: трудно теперь поверить, что надобно было идти от самого Парижа, дабы спалить Москву; а ведь кроме сего, ничего не получилось. И не скажут ли сегодня другим державам: "Отомстите ему, идите жечь Париж"»ii.
Однако Император Александр Павлович вошел во вражескую столицу не мстителем, а милосердным победителем...
«Всевышний Один руководил всем, - писал Император Александр Павлович княгине З.А. Волконской, 10 октября 1813 г. из Лейпцига, - и Ему мы обязаны всеми этими блестящими успехами»iii.
В первых числах марта 1814 г. Император принял посланца французских роялистов де Витроля, сказавшего Ему: «Измените систему. Двигайтесь прямо на Париж, где не хотят более сражаться, где Вас ждут, где Вас зовут и где Вас встретят с открытыми воротами и с распростертыми объятиями»iv.
18 марта союзные войска подошли к самому Парижу. «Богу, Который даровал Мне могущество и победу, - сказал Император Своему флигель-адъютанту графу М.Ф. Орлову, - угодно, чтобы Я воспользовался тем и другим только для дарования мира и спокойствия Европе. Если мы можем приобресть этот мир не сражаясь, тем лучше; если же нет, то уступим необходимости, станем сражаться, потому что волей или неволей, с бою или парадным маршем, на развалинах или во дворцах, но Европа должна ныне же ночевать в Париже»v.

napoleon_01.jpg


Сколько необычных встреч происходило в те дни на улицах французской столицы.
Родственник «черноокой Россети» рассказывал ей: «...Когда наши войска вступили в Париж, Император отдал приказ, чтобы шли в полной парадной форме, и чтобы батареи, фургоны вошли позже и обошли бульвары и лучшие улицы. Он шел в avenue des Champs Elysees и видит толпу, подходит и с удивлением видит, что хохлы преспокойно курят люльку, а волы лежат возле телег. "Звидкиля вы?" - "З Златоноши, Ваше благородие". - "Да як же вы пришли сюда?" - "Сказали везти ту пшеницю за армией и пришли до Берлина, это уж в Неметчине, тут сказали: 'Идьте домой', а тут опять: 'Везите, мерзавцы, до местечка Парижа', вот и прийшли"»vi.
«Положение Императора, - вспоминал граф М.Ф. Орлов, - было необыкновенно примечательно. Величаво и важно говорил Он всякий раз, когда приходилось защищать общие европейские выгоды, но был снисходителен и кроток, как скоро дело шло о Нем Самом и Его Собственной славе. На деле участь мiра зависела от Него, а он называл Себя только орудием Провидения. Политический разговор Его носил отпечаток этих двух положений: с уверенностью в победе Он соединял заботливость почти отеческую о жребии побежденного врага»vii.
Принимая парижскую депутацию, Александр Павлович сказал: «У Меня только один враг во Франции, это - человек, который обманул Меня самым недостойным образом, который употребил во зло Мое доверие, который нарушил по отношению ко Мне все свои клятвы, который внес в Мое государство войну самую беззаконную, самую возмутительную. Всякое примирение между ним и Мною отныне невозможно; но, повторяю, у Меня во Франции нет другого врага. Все французы, за исключением его, пользуются Моим благоволением. Я уважаю Францию и французов и желаю, чтобы они поставили Меня в положение, которое дало бы Мне возможность сделать им добро. Я чувствую мужество и славу всех храбрых, против которых Я сражаюсь уже два года и которых Я научился уважать при всех обстоятельствах, в коих они находились. Я всегда буду готов оказать им справедливость и принадлежащие им по праву почести. Передайте же, господа, парижанам, что Я не вступаю в их стены в качестве врага и что от них зависит иметь Меня другом; но скажите также, что у Меня есть единственный враг во Франции и что в отношении к нему Я непримирим»viii.
...Париж был взят 19 марта 1814 года. Мир был заключен 18 мая.
Между этими двумя историческими событиями была Пасха - Светлое Христово Воскресение. Промыслом Божиим Русское воинство с покрывшими себя неувядаемой славой военачальниками во главе с Русским Царем оказалось в Париже.

                                               ...Хороброе гнездо.
                                                      Далече залетело!

Император Александр Павлович въехал в Париж в сопровождении Прусского Короля и австрийского князя Шварценберга, окруженный Свитой из тысячи генералов. Символично, что восседал Он на лошади Эклипс, подаренной Ему когда-то Наполеоном.

                                                  И скоро силою вещей
                                                      Мы очутилися в Париже,
                                                      А Русский Царь главой Царей1.

От отведенного Ему Елисейского дворца Государь отказался, поселившись в доме Талейрана на улице Сен-Флорантен. Именно тут Русский Царь говел и причащался, здесь он встретил Пасху.
Вступление в столицу Франции было пиком Его мiрской славы, духовной же - Пасха 1814 года в Париже.
Государь, по словам одного из современников, «прибыл в столицу, уже не Европы, но одной Франции. [...] В сем обширном логовище стоглавой революционной гидры, на стогнах и торжищах, в чертогах Царей и в стане несметного ополчения европейского, господствовало неописанное упоение победителей и очарование побежденных. Душа кроткого Миротворца то с умилением склонялась на помощь попранного человечества, то, окриленная благодарностию, возносилась к Небесному Виновнику отрады всего мiра. Вступая в нечестивый, мятежный град, пресыщенный добычею всех стран земных и собственным унижением, Александр I явился Ангелом, исцеляющим глубокие язвы, провозгласил пощаду не только народному бытию, но и народной гордости французов, и стал между падшею Франциею и мстящею Европою, как неустрашимый ходатай Христианского братолюбия. Внимая речам, взирая на пример Царя Русского, забывающего пожар Москвы, буйство и злопамятство умолкли»ix.
За неделю до Пасхи 1814 г., в Великий понедельник в Париже вышла брошюра известного своими легитимистскими взглядами французского писателя-романтика Ф.Р. де Шатобриана «De Buonaparte, des Bourbons...», содержащая, в частности, такие строки: «Союзные Государи должны, однако, стремиться к славе более основательной и длительной. Пусть они отправятся со своей гвардией на площадь нашей революции, пусть они велят отслужить панихиду на том самом месте, где пали головы Людовика и Антуанетты, пусть совет Царей перед алтарем, посреди коленопреклоненного, в слезах, французского народа, признает Людовика XVIII Королем Франции»x.
Современные исследователи полагают, что именно эти строки навели Императора Александра Павловича на мысль о Пасхальной службе на месте цареубийстваxi.
Характерно, что именно благодаря тому же Шатобриану вопрос о казни Короля Людовика XVI приобрел во Франции публичность еще в годы правления Наполеона. Произошло это во время речи Шатобриана после избрания его полноправным членом Института. В ней он заклеймил поэта-заговорщика Шенье «как цареубийцу и осудил его политические принципы. Речь Шатобриана, - отмечали бонапартисты, - была направлена на то, чтобы навязать слушателям политическую дискуссию по вопросам восстановления Монархии, суда над Людовиком XVI и Его смерти. Весь Институт был охвачен волнением; некоторые его члены отказались слушать речь, которая показалась им некорректной, но другие, напротив, требовали, чтобы чтение продолжалось. В общественных кругах Парижа моментально узнали о споре в Институте, и мнения разделились поровну». Вскоре эта новость достигла ушей Наполеона, который, ознакомившись с речью, запретил ее публикацию. Узнав, что среди поддержавших это выступление был член Института, один из видных чиновников империи граф Дарю, Наполеон вызвал его и отчитал: «Сударь, я признаю вас виновным, я рассматриваю ваше поведение как преступное: оно направлено к тому, что к нам вернутся безпорядки и волнения, всеобщая анархия и кровопролитие. Кто мы тогда, бандиты? А я всего лишь похититель чужого Престола? Сударь, я не вступал на Престол, свергнув с него другого: я нашел корону в грязи, и французский народ [sic!] водрузил ее на мою голову. Уважайте же выбор нации. Публикация этой речи, при существующих обстоятельствах, - это подготовка почвы для новых политических потрясений и нарушение общественного спокойствия. Проблема восстановления Монархии будто не существует, и она должна оставаться в этом же положении. Почему же тогда, я вас спрашиваю, нам вновь напоминают о цареубийствах? Почему деликатные по своей природе вопросы задаются в столь явном виде?»xii В этом монологе ясно предстают перед нами причины страхов участников революции и ее продолжателей.

napoleon_02.jpg


Но вернемся в освобожденную французскую столицу. «Наше вхождение в Париж, - рассказывал Государь Обер-Прокурору Св. Синода князю А.Н. Голицыну, - было великолепное. Всё спешило обнимать Мои колена, всё стремилось прикасаться ко Мне, народ бросался целовать Мои руки, ноги, хватались даже за стремена, оглашали воздух радостными криками, поздравлениями. Но душа Моя зазнавала тогда в себе другую радость. Она, так сказать, таяла в безпредельной преданности к Господу, сотворившему чудо Своего милосердия; она, эта душа, жаждала уединения, желала субботствования, сердце мое порывалось пролить пред Господом все чувствования мои. Словом, Мне хотелось говеть и приобщиться Святых Таин, но в Париже не было русской церкви. Милующий Промысл, когда начнет благодетельствовать, тогда бывает всегда безмерен в своей изобретательности; и вот, к крайнему Моему изумлению, вдруг приходят ко Мне с донесением, что столь желанная Мною русская церковь нашлась в Париже: последний наш посол, выезжая из столицы Франции, передал свою посольскую церковь на сохранение в дом американского посланника2. И вот сейчас же насупротив Меня французы наняли чей-то дом, и церковь русская в то же время была устроена, а от дома Моего, в котором Я жил уединенно, в тот же раз французы сделали переход для удобного посещения церкви [...] И вот в самом начале Моего говения добровольное отречение Наполеона от престола, как будто нарочно, поспешило в радостном для Меня благовести, чтобы совершенно уже успокоить Меня и доставить Мне все средства начать и продолжать Мое хождение в церковь»xiii.
25 марта, в праздник Благовещения Пресвятой Богородицы Государь исповедовался после всенощной. Свидетели этого вспоминали после, что Александр I просил у всех «прощения с великим, трогательным смирением». На следующий день был Великий Четверг. «Император, - по словам свитского офицера С.Г. Хомутова, - подошел к алтарю, приложился к местным образам, поклонился всем и принял Святое Причастие с таким благоговением, с такою теплою верою, что лицо Его казалось еще прекраснее; счастье, небесная радость блестели в Его глазах, а кротость и доброта, сияющие в Его чертах, делали лицо Его, всю Особу Его каким-то неземным видением»xiv.
«Государь Император, - говорилось в приказе русского военного губернатора Парижа, изданном 23 марта, - надеется и уверен, что ни один из русских офицеров, в противность церковным постановлениям, во всё время продолжения Страстной недели спектаклями пользоваться не будет, о чем войскам даю знать. А кто явится из русских в спектакль, о том будет известно Его Императорскому Величеству»xv.
Помянутый нами офицер Государевой Свиты С.Г. Хомутов описал первый день Святой Пасхи 29 марта, празднуемой в том году одновременно (так совпало!) православными, католиками и протестантами. «После заутрени и обедни, отслуженной ночью в походной церкви, где присутствовали Король Прусский, князь Шварценберг, баварец генерал Вреде и множество генералов всех наций, "в 12 часов дня был большой парад и войска, прошед мимо Императора, стали на площади Людовика XV, или Конкорд, где кончил жизнь несчастный Людовик XVI. На этом амвоне совершено было молебствие за последние победы, за взятие Парижа и возвращение Престола Бурбонам. Пушки выпалили сто один раз, радостные восклицания слышались со всех сторон: 'Да здравствует Александр Первый! Да здравствует Людовик XVIII!' У всех зрителей были слезы на глазах, и все единодушно преклонили колена перед милостивым Богом, Единым подателем все благ. После молебна Император обнял французских маршалов, сказав им, что русские в этот день всегда христосуются со своими друзьями"»xvi.
До нас дошли и впечатления от того дня Самого Государя, высказанные Им в свое время князю А.Н. Голицыну: «"Еще скажу тебе о новой и отрадной для Меня минуте в продолжение всей жизни Моей, - промолвил Государь. - Я живо тогда ощущал, так сказать, апофеоз Русской славы между иноплеменниками; Я даже их самих увлек и заставил разделить с нами национальное торжество наше. Это вот как случилось. На то место, где пал кроткий и добрый Людовик XVI, Я привел и поставил Своих воинов; по Моему приказанию сделан был амвон; созваны были все русские священники, которых только найти было можно; и вот, при безчисленных толпах парижан, всех состояний и возрастов, живая гекатомба наша вдруг огласилась громким и стройным русским пением... Всё замолкло, всё внимало!..
Торжественна была эта минута для Моего сердца, умилителен, но и страшен был для Меня момент этот. Вот, думал Я, по неисповедимой воле Провидения, из холодной отчизны Севера привел Я Православное Мое Русское воинство для того, чтоб в земле иноплеменников, столь недавно еще нагло наступавших на Россию, в их знаменитой столице, на том самом месте, где пала Царственная Жертва от буйства народного, принести совокупную, очистительную и вместе торжественную молитву Господу. Сыны Севера совершили как бы тризну по Короле Французском. Русский Царь по ритуалу православному всенародно молился вместе со Своим народом и тем как бы очищал окровавленное место поражения невинной Царственной Жертвы. Духовное наше торжество, продолжал Царь, в полноте достигнуло своей цели; оно невольно втолкнуло благоговение и в самые сердца французские. Не могу не сказать тебе, Голицын, хотя это и не совместно в теперешнем рассказе, что Мне даже было забавно тогда видеть, как французские маршалы, как многочисленная фаланга генералов французских теснилась возле Русского креста и друг друга толкала, чтоб иметь возможность скорее к нему приложиться. Так обаяние было повсеместно: так оторопели французы от духовного торжества Русских!..»xvii
Запечатлелся тот незабвенный день в памяти многих очевидцев.
«Вчера, в Светлый праздник, - записал в дневник 30 марта 1814 г. Н.И. Тургенев, - был я свидетелем славнейшего праздника, кот[орому] когда-либо бывало что подобное: парад Русской гвардии на palace Lois XV или de la Revolution! За 25 лет народ, пренебрегший религию, святость нравов и законов, казнил тут невинного Короля своего. Теперь сильнейший Государь в свете, более всех прочих почитающий Религию, на той же самой площади, окруженный Своим воинством, благодарит Творца вселенной за ниспослание силы и крепости оружию Его; на месте казни курится фимиам благодарности, и дым, возлетающий к небесам, примиряя наконец небо с землею, показует знак совершенного избавления и свободы света. Религия и свобода восторжествовали. Провидение более, нежели когда-либо, явило действие Свое. Париж, исполненный благодарности, восклицает и с восторгом произносит имя избавителя; воины радуются, видя своего истинного Повелителя. А Он, Он - о! Провидение, готовив Его на сии славные и благодетельные подвиги, зная слабость человеческого сердца, расположенного к гордости и высокомерию, - снабдило душу Его ангельскою кротостию; величие и скромность изображены на челе Его; Он благодарит Небо, благодарит Своих сподвижников, о Себе не мыслит. О, скромность, венец всех великих деяний! никогда не озаряла ты лица смертного с большею блистательностью, с большей прелестию»xviii.
«Незабвенным торжеством, - вспоминал флигель-адъютант Государя генерал А.И. Михайловский-Данилевский, - было молебствие, совершенное в Светлое Воскресенье, на площади Лудовика XV. Для богослужения соорудили престол на месте мученической смерти последнего Короля Французского. От раннего, прекрасного утра расставлены были Русские войска по улицам и на площади, ограждаемой Тюльерийским садом и Елисейскими полями. Император Александр, сопровождаемый множеством иностранцев, французскими маршалами и генералами, и при стечении несчетного числа зрителей, объехав войска, прибыл на площадь. Он слушал молебен, и со всеми окружавшими Его преклонил колена на месте, где за двадцать лет перед тем пролита была кровь добродетельного Монарха. Молитва всегда возвышает душу, но она исполняла нас неизъяснимыми чувствованиями, когда мы изливали благодарение наше Всемогущему посреди Парижа. День сей был торжеством благочестия Александрова. В древние и новые времена покоряли царства, но не бывало примеров, чтобы среди плененной столицы победитель именовал Себя только орудием Провидения и воздавал успехи Свои Богу. При возгласе многолетия, гул русских пушек раздался по Парижу. Гром орудий, заступивший место тишины во время служения, потряс глубину сердец наших!»xix
«На самом месте казни Лудвига XVI, - писал другой очевидец, - был сделан амвон, на котором придворный протоиерей отец Иван отпел благодарственный молебен. Более 30 тысяч гвардии стояли на площади под ружьем. Государь был с Прусским Королем. Народ не переставал кричать Vive Alexandre le Magnanime, vive notre deliberateur! Я смотрел на это с балкона и душевно радовался, что труды Государя Российского вознаграждены наконец в полной мере»xx.
Русскую публику о Пасхальном молебствие уведомили в специальном летучем листке журнала «Сын Отечества» в апреле 1814 г.xxi

napoleon_03.JPG


Случившееся на Пасху в Париже в 1814 г. было закреплено в новогоднем Манифесте 1816 г.: «...О чудное зрелище! - там, на том самом месте, где изрыгнутое адом злочестие свирепствовало и ругалось над верою, над властию Царей, над духовенством, над добродетелию и человечеством; где оно воздвигало жертвенник и курило фимиам злодейству; где нещастный Король Людовик XVI был жертвою буйства и безначалия; где, в страх добронравию и в ободрение неистовству, повсюду лилася кровь невинности: там, на той самой площади, посреди покрывавших оную в благоустройстве различных Держав войск, и при стечении безчисленного множества народа, российскими священнослужителями, на российском языке, по обрядам православной нашей веры приносится торжественное песнопение Богу, и те самые, которые оказали себя явными от Него отступниками, вместе с благочестивыми сынами Церкви, преклоняют перед Ним свои колена, во изъявление благодарности за посрамление дел их и низвержение их власти! Тако водворяется на землю мир, кровавые реки престают течь, вражда всего Царства превращается в любовь и благодарность, злоба обезоруживается великодушием и пожар Москвы потухает в стенах Парижа»xxii.
Наиболее, пожалуй, глубокое истолкование того, что произошло в Париже в дни Православной Пасхи в 1814 г., принадлежало участнику заграничных походов Русской Армии и очевидцу этого молебна поэту и офицеру Ф.Н. Глинке: «Исступленное буйство одною рукою сорвало Трон, а другою воздвигло эшафот. - Здесь, на площади Людовика XV, возвышалось сие ужасное орудие гибели добродетельнейшего из Государей. Сюда столпился безчисленный народ, сюда привели невинную Жертву. Сын Людовика Святого, иди на небо! - сказал пастырь Церкви, благословивший Людовика XVI в последнюю минуту жизни Его. Блеснула секира, пала глава священная, небо приняло добродетель, и порочные французы уже не видали с тех пор прелестного образа ее. На них и на чад их пала кровь Порфирородного Страдальца! - Огнем и кровию очищался народ сей!.. Поколение преступников исчезло в бурях мятежей. - Кто напишет чудесную картину неслыханных превратностей!.. На самой этой площади, где беснующийся Париж, окунув руки в крови Короля, дерзкими стопами попирал величие Трона Его, на сей самой площади Александр I, Государь отдаленного Севера, заставил гордый град сей с уничиженным смирением преклонить колена и лобызать следы пролитой им крови! - Нет, ничего не может быть разительнее дивного стечения сих великих и небывалых обстоятельств!..»xxiii

***

Приведенные нами документальные свидетельства в какой-то мере раскрывает смысл нашей победы в той войне, помнить о которой каждый год призывал нас специально составленный благодарственный молебенxxiv.
В Именном Государевом Указе, данном Св. Синоду «О установлении празднества декабря 25, в воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия галлов и с ними двадесяти язык» говорилось:
1. Декабря 25 число день Рождества Христова да будет отныне и днем благодарственного празднества под наименованием в кругу церковном: Рождество Спасителя Нашего Иисуса Христа и воспоминание избавления Церкви и Державы Российския от нашествия Галлов и с ними двадесяти язык.
2. По окончании обычной, совершаемой в день сей службы, приносить особое благодарственное молебствие с коленопреклонением, при чтении установленной на сей случай молитвы.
3. Во весь день быть колокольному звону»xxv.
«После Отечественной войны и военных триумфов России 1813-1814 годов, завершившихся взятием Парижа,  - отмечает в своем исследовании В.Г. Моров, - одному из библейских фрагментов, использованных для обличения Наполеона, было суждено войти в чинопоследование "Благодарственного и молебного пения в память избавления Церкви и Державы Российския  от нашествия галлов и с ними двадесяти язык". составленный по велению Государя, молебен служили вслед за Литургией праздника Рождества Христова и в качестве паремии (уставного ветхозаветного чтения) вычитывали 13-17 и 23-27 стихи XIV главы Исайиных пророчеств, литургически закрепляя связь между поверженным Наполеоном и падшим Денницей (царем Вавилонским).
Составитель службы в память избавления от Наполеона - ректор Санкт-Петербургской Духовной Академии архимандрит Филарет (Дроздов), несколько "поскупился", выбирая фрагменты для ветхозаветного чтения. В XIV главе Исайиных пророчеств о поверженном Вавилонском царе свидетельствуют 4-24 стихи, каждый из которых, благодаря своему непосредственному смысловому и образному единству с Филаретовой паремией, превратился во мнении современников в церковно засвидетельствованное средство символического обличения Наполеона.
Для российских подданных, переживших Отечественную войну, богослужение Праздника Рождества Господня было теснейшим образом связано с победой над наполеоновской Францией. Библейские чтения Рождественского чинопоследования с известным постоянством пребывали на слуху поколения (чему немало способствовали многочисленные стихотворные и гомилетические опыты тех лет), воскрешая в памяти россиян легендарные события недавнего прошлого»xxvi.
Умнейший русский человек своего времени К.П. Победоносцев донес в своей известной книге «Праздники Господни», атмосферу этой удивительной службы:
«А в кафедральном соборе столичного города один из самых торжественных моментов - обедня в день Рождества Христова, и после нее известное, родное каждой православной русской душе благодарственное молебствие по случаю нашествия на Москву и на Россию галлов и с ними двадесяти язык. [...]
Идет Литургия - гремит с клироса могущественное, гармоническое пение - старый и малый (ибо родители приводят и приносят сюда, не страшась давки, и малых детей своих), самый знатный и самый простой человек стоят рядом - в простом, безсознательном, и тем более драгоценном состоянии общего равенства перед Богом, и празднуют Богу в молитве.
Но вот кончилась Литургия.
Из алтаря выходит процессия, направляясь к возвышению посреди храма. На помост становится весь собор пребывающих в столице иерархов, и посреди их есть старейшие, убеленные сединами,  живые свидетели  или участники многих великих событий в Церкви, иной современник, хотя по детству своему - с великой эпохой освобождения России в 1812 году. Начинается служба, великая служба, составленная художником церковной речи, коей каждое слово отдается в русском сердце, начиная с громогласного "С нами Бог". Русские люди с трепетом ждут, после Рождественских песен, когда загремит "Всемiрная слава" с ее могучим "Дерзайте, людие Божии", когда раздадутся знакомые слова пророчества о гордом завоевателе, раздражавшем землю, потрясавшем царей, положившем вселенную всю пусту,  слова Апостола Павла о героях народной брани, победивших врагов верою, слова Евангелия о тяжких временах, когда восстанет язык на язык и царство на царство. Диакон возглашает умилительные прошения сугубой ектении, с благодарением и исповеданием Богу, что не по беззакониям нашим сотворил нам, но в годину искушения, пришедшую на всю вселенную, избавил нас, и внегда обышедше обыдоша нас враги наши, явил нам Свое спасение, с молитвою об упокоении душ вождей и воинов и всех ревнителей веры и правды, в годину искушения душу свою за братию положивших.
Наконец настает самая торжественная минута богослужения когда вслед за престарелым митрополитом вся громада народа, наполняющая храм, как бы вся Церковь Российская, преклоняет колена и слушает в глубоком молчании великую, подлинно великую заключительную молитву. И престарелый митрополит, умеющий, как никто, произносить всенародные молитвы,  произносит ее, как сказано в уставе, "со всяким усердием и умилением велегласно". Каждое слово молитвы слышится во всех углах храма.
Послушаем.
"Ты глаголал сынам Израилевым: если не послушают гласа Твоего хранить и творить все заповеди Твои, наведешь на них язых безстуден лицем, да сокрушит их во грехах их... и мы ведали, что страшный глагол сей наступал на нас и на отцев наших! Но не боявшись прещения Твоего и вознерадив о Твоем милосердии, оставили мы путь правды Твоей и ходили в волях сердец наших, и не научились иметь в разуме и сердце Тебя Бога разумов и сердец! И еще,  вменив ни во что отеческое предание, прогневали мы Тебя ради чужих. И вот за то нас, как древле сынов Израилевых, объяло лютое обстояние, и те самые, кого мы желали иметь учителями себе и наставниками, явились нам буйными и зверонравными врагами... Но Ты, Господи Боже, Щедрый и Милостивый... на малое время оставил нас велиею милостию!.. Ты призрел на скорбь нашу и на потребление царствующего града, в коем от лет древних призываемо было Имя Твое, и на моления наши... и дал нам хребет нечестивых супостатов... Даруй нам, Господи, иметь в себе тверду и непрестанну память сего славного посещения Твоего..."

napoleon_04.JPGКто из отцов и дедов наших, свидетелей незабвенного 1812 года, не проливал горячих слез при чтении этой великой, потрясающей русскую душу, молитвы! Но можем ли и мы, сыны людей того века, слышать ее равнодушно? В ней вопиет к нам вся история Русской земли, история бедствий и внезапных радостей, тяжких падений и восстаний от падения, безначалия и внезапного воскрешения власти, история, проникнутая непоколебимою верою доброго народа в Промысел Божий над нашим отечеством... и разве ныне, так же как в ту пору, не носится над нами тот страшный глагол, реченный некогда сынам Израилевым и пришедший на нас и на отцов наших? и разве ныне не готовы превратиться для нас во врагов буйных и зверонравных те самые, на кого мы смотрим как на учителей и наставников»xxvii.
Поразительно, но на эту «великую, потрясающую русскую душу, молитву» из службы, составленной по воле Русского Царя, подняли руку. Но, заметьте, кто и когда! Нет, не в Императорском Дворце, а в среде высшего православного духовенства! И когда же? - Еще в середине крепкого XIX столетия!
До нас дошло несомненное свидетельство этого прискорбного факта.
Вот что писал один из долголетних корреспондентов К.П. Победоносцева - Н.И. Ильминский в письме от 13 мая 1884 г.: «Недавно в нашу домовую семинарскую церковь получено "Последование благодарственного и молебного пения в день Рождества Господа нашего Иисуса Христа", напечатанное на отдельной тетради в Санкт-Петербургской Синодальной типографии в 1882 году. Мне пришла мысль сличить это "Последование" с тем, которое находится в книге молебных пений издания 1870 года. Для успокоения совести я сличил всё с начала до конца [...]
Сильное сокращение постигло молитву. Я отметил в действующей книге все пропуски: их оказалось счетом шесть. Все они очень сильные и патриотичные. Молитва в полном первичном своем составе (как, без сомнения, напечатана она в новом издании 1882 года) представляет великолепный памятник того необычайного настроения, в каком был весь Русский народ после окончания Отечественной войны. При нашествии французов на Россию господствовала всеобщая паника, как перед кончиной мiра,  чему способствовала еще страшная комета; и Москва Белокаменная взята, разрушена и опозорена. И вдруг враг побежал, почти ниединому же гонящу. Не естественно ли было воскликнуть: "Видехом, Господи, видехом, и вси языцы3  видеша в нас, яко Ты еси Бог, и несть разве Тебе, Ты убиеши и житии сотвориши, поразиши и исцелиши, и несть, иже измет от руку Твоею". - А сопоставление нашего увлечения французскими идеями и модами и попирания своей отеческой веры и родных обычаев с одной стороны, и отступничества еврейского народа от истинного Бога к богам чужим - с другой стороны, и указание на такую измену своей вере и обычаям, как на главную причину падения царств и народов,  всё это вполне поучительно и должно быть постоянно возобновляемо в нашей памяти, потому что мы постоянно это забываем. Наконец, как же французы не заслужили название зверонравных, когда они злостно и скверно кощунствовали над Православной верой? - И нашлась жестокая рука, которая с злостным выбором [sic!] и расчетом [sic!] отсекла самые высокие и поучительные места в молитве, исказив ее художественное построение. Но нет! это скорее рука невежественная; ибо она не сумела даже концы схоронить. Уж если трафить на политику, то надо было уничтожить паремию о царе Вавилонском, да еще раньше, вычеркнуть торжественное пение: "С нами Бог!" Потом конец молитвы, в искаженном ее виде, явно несообразен: "да от восток солнца до запад, единем сердцем вси восклицаем Тебе гласом радования: слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков!" Как же это мы, Русские, очутимся от восток до запад обладателями всей земли? B к чему тут единое сердце, когда у одного народа естественно должно быть единое сердце? И к чему в окончательном возгласе Бог именуется Спасителем всех,  когда в благодарственном молебне молитва оканчивается более частным возглашением, но по составу своему сходственным: "Слава Тебе Богу благодателю нашему во веки веков"? - А в первоначальном, т.е. неискаженном, полном своем составе эта молитва оканчивается весьма стройно: "О, премилосердный Господи! Пробави милость Твою ведущим Тя: но и неищущим Тебе явлен буди: еще и врагов наших сердца к Тебе обрати: и всем языком и племеном во единем истиннем Христе Твоем познан буди. Да от востока солнца до запад, всеми убо языки, единем же сердцем, вси языцы восклицают Тебе гласом радования: Слава Тебе Богу Спасителю всех во веки веков".
С благодарностью к руке, восставившей драгоценный памятник, мы вклеили сие последование в книгу молебствий, дабы в семинарской церкви впредь читалась полная художественная и поучительная молитва.
Извините и простите: не мог я не высказать своего восторга, видя, что доброе прежнее понемногу восстанавливается. Дай Бог, чтобы это было добрым знаком и предзнаменованием»xxviii.
Минуло сто лет. В России широко праздновался юбилей Отечественной войны 1812 года. Правда, республиканская Франция, нисколько не изменив своему безбожию на государственном уровне,  числилась уже среди друзей Российской Империи и, более того,  была ее союзницей.
26 августа 1912 г. во время торжеств на Бородинском поле, в присутствии Русского Царя и не без Его, разумеется, воли, предполагалось установить памятник, как свидетельствовала надпись, «Aux Morts de la Grande Armée» («Мертвым Великой армии»).
Место для установки было выбрано со смыслом: близ Шевардинского редута, на месте командного пункта Наполеона в день Бородинской битвы. Памятник был изготовлен во Франции по проекту известного архитектора П.-Л. Бесвильвальда на средства, собранные по подписке среди населения Французской республики.
На лицевой стороне памятника, обращенной к востоку, в сторону расположения Русских войск, в верхней части высечен был четырехконечный крест. Правда, к чему на изготовленном безбожниками памятнике таким же, пусть и погибшим, безбожникам крест непонятно. Разве что угодить верующей тогда еще России.
Восьмиметровый обелиск из красного гранита предполагалось доставить морским путем в Петербург, а оттуда железной дорогой - в Бородино.
Однако пароход, как писали, «по воле случая» или «по роковому стечению обстоятельств» (мы же полагаем: несомненно по Промыслу Божию!), до России не доплыл, разбившись во время шторма в водах Северного моря. На дно морское ушел не только монумент, но четырнадцать членов экипажа и шесть пассажиров, среди которых был французский скульптор Поль Бесвильвальд. Затонувшее судно принадлежало Датскому пароходству. А называлось оно «Курск». Не остается ничего иного, как еще раз повторить вслед за Пушкиным: бывают странные сближенья.
Однако в России в то время, похоже, уже не внимали знакам Свыше...
На Бородинском поле вместо гранитного монумента установили временный памятник из дерева, облицованного гипсом, тонированного под серый гранит. К нему и возлагала венки приехавшая французская делегация, в составе которой были потомки военачальников принимавших участие в Бородинском сражении; те, которые потом грабили Москву и покровительствовали кощунствам.
Год спустя в Бородино из Франции по железной дороге был доставлен новый памятник, на сей раз шестиметровый, изготовленный из серого вогезского гранита. С тех пор он и стоит там...
С началом Великой войны дело дошло и до Рождественского молебна. Руку на него подняли синодальные архиереи. Материал на эту тему содержится в дневнике одного из этих самых синодалов - архиепископа Арсения (Стадницкого):
(3.12.1914): «Сегодня было заседание Синода. Кроме обычных дел, были заслушаны следующие, заслуживающие внимания. Митрополит Флавиан предложил обсудить вопрос о молитве на Рождественском молебне против "буиих и зверонравных" галлов, тогда как теперь они с нами в союзе и мы молимся о них, как в союзе с нами сущих. Постановлено на этот год служить молебен о даровании победы и читать положенную на нем молитву»xxix.
(25.12.1914): «Вместо традиционного Рождественского молебна служил, согласно рекомендации Святейшего Синода, молебен о даровании победы, но Евангелие, правда, читал положенное на прежнем молебне. Должен сознаться, что я при совершении этого нового молебна чувствовал неловкость, как будто я кого-то обидел. Хотя я и был в Синоде при решении этого вопроса, но он очень скоропалительно был решен. Митрополит Флавиан предложил, и все согласились, правда, на этот год. Между тем это обстоятельство вызвало разномыслие как в светских околоцерковных кругах, так и среди представителей духовенства. Яркими выразителями противоположных взглядов по данному вопросу явились архиепископ Харьковский Антоний [Храповицкий] и протоиерей Петропавловского Петроградского собора Дернов. Преосвященный Антоний в своей статье, помещенной в "Колоколе" от 10-го декабря, "От радости боюсь поверить" находит отмену этого молебна совершенно соответственной, как пережитка старины глубокой, потерявшего свое патриотическое значение уже со времен той политической дружбы, которая прочно установилась между Россией и Францией. Но он пошел еще дальше, опорочив его с богослужебной стороны. Он считает его "нецерковным, противоуставным и упрощающим нашу веру молебствием", которое всегда отравляло ему радость праздника. Он называет его "неблагоустроенным привеском", представляющим собою "немелодическую мешанину церковным песнопений". Неприятное впечатление производило на него коленопреклонение при чтении молитвы, и окончательно расстраивала его "вечная память".
Убежденным горячим защитником противоположного мнения является протоиерей А. Дернов в его статье "Можно ли поверить?", помещенной в журнале "Колокол" за 14 декабря. Статья написана очень резко. Статья Преосвященного Антония приводит его не только в изумление, но даже в некоторый страх. Если бы не было подписи под письмом, то можно было бы думать, пишет Дернов, что редакция газеты допустила мистификацию, приписавши означенное письмо епископу как какому-нибудь врагу Церкви. И затем он очень основательно опровергает "эпитеты" Преосвященного Антония.
В письмах некоторых высказывалось сожаление об отмене Рождественского молебна. Так, в одном письме говорится: "Покорнейшая просьба к Вашему Высокопреосвященству: отстойте, ради Бога, на будущее время чудесный Рождественский молебен (почему бы не применить его к немцам?), столь несправедливо обруганный Высокопресвященным Антонием. Ведь после песнопений Страстной и Пасхальной седмиц - это была лучшая служба в году!"»xxx  (Применить его «к немцам», есть не меньшая, конечно, глупость, чем отменять; ведь благодарили Господа за вполне определенную милость. Как же возможно было прекратить это делать?)
Сам дневник Владыки Арсения, кстати говоря, до сих пор не  опубликован. Свято-Тихоновским университетом напечатан лишь первый, «не опасный» том. Далее работа застопорилось и, вероятно, надолго. Как случайно имевший доступ к части дневника (в архиве допуск к нему, как числящемуся за университетом, перекрыт) и даже опубликовавший в своих работах некоторые выдержки из него, не удивлюсь, что этот важный, в том числе по саморазоблачительной силе, документ вряд ли будет опубликован полностью в ближайшее время.
Шли годы, уж и Историческая Россия была разрушена, а так ничему и не научившиеся критики по-прежнему находились. В России рты были скованы. Но нашлись критики в свободном зарубежье. «А это повсеместное в России (с начала XIX века) служение по церквам в день Рождества Христова - молебна "об изгнании из России галлов и двунадесяти [sic!] языков (народов)"? - возмущался архиепископ Иоанн (Шаховской), причем, что весьма характерно, в открытом письме, в котором выступал против канонизации Царя Мученика. - Было это благочестиво или нечестиво? День спасения всего мiра Христом: "Бог явися во плоти",  не сравнимый ни с каким событием не только светской, но и церковной истории, отстраняется и закрывается маленьким преходящим торжеством русской победы над Наполеоном. Но, хотя и под сурдинку, была все же выбита в России и медаль, справедливо гласившая - "НЕ НАМ, НЕ НАМ, А ИМЕНИ ТВОЕМУ" (Господи, дай славу)»xxxi.
Достойную отповедь зарвавшемуся Архиерею и другим подобным совершенно распоясавшимся без Царского глаза папоцезаристам-клерикалам дал наш современник, ученый-филолог В.Г. Моров: «Для архиепископа Иоанна молебен был ярчайшим примером церковного "лицемерия" и "беззакония". Остается лишь сожалеть, что гневные инвективы арх. Иоанна сотканы из неправды и лжи: никакого молебна "об изгнании из России..." никто никогда не служил (правили службу во избавление от нашествия...). Разумеется, никто ничего Филаретовым "Последованием..." не "закрывал": по церковному уставу благодарственный молебен пели после Рождественской Литургии. Объявлять, как это сделал арх. Иоанн, Рождество Христово "днем спасения всего мiра" богословски сомнительно: спасение мiра совершено Голгофой и Воскресением Господним. (Эта переакцентировка ключевых событий жизни Спасителя является принципиальным моментом гуманизации Церкви, или, если угодно, церковной интеллигентщины, объединявшей таких, казалось бы, разных людей, как Антоний (Храповицкий), Иларион (Троицкий) и Иоанн (Шаховской)4.) Наконец, назвать победу в Отечественной войне "маленьким и преходящим торжеством" просто безчестно»xxxii.
Всё это, по нашему глубокому убеждению, не затмение разума, не ошибка, а как раз сущность. С полной очевидностью это становится ясно после того, как мы вспомним, как этот Архиерей (тогда еще архимандрит) встретил известие о нападении Гитлера с его «двадесяти языками» на нашу Родину в 1941 году.
«До каких дней желанных, под-Советской, и Зарубежной России довелось дожить,  - восклицал этот несчастный с помутившимся рассудком человек в своем воззвании "Близок час".  - Не сегодня-завтра откроются пути свободной жизни, свободного исповедания веры Христовой, свободных слов о Боге... [...] Невозможно себе представить, сколько будет радости людям... Промысел избавляет русских людей от новой гражданской войны, призывая иноземную силу исполнить свое предназначение. Кровавая операция свержения III Интернационала поручается искусному и опытному, в науке своей, Германскому хирургу. Лечь под его хирургический нож тому, кто болен, не зазорно. У каждого народа есть свои качества и дары. [...] Иван Великий заговорит своим голосом над Москвой, и ему ответят безчисленные русские колокола... Это будет та "Пасха среди лета", о которой 100 лет тому назад, в прозрении радостного духа, пророчествовал великий святой Русской земли, преподобный Серафим. Лето пришло, близка русская Пасха»xxxiii.
Таковы на деле эти борцы за свободу Церкви от государства. Освободиться от опеки Православного Русского Царя, чтобы призвать прооперировать своих духовных чад германского фюрера!

***

Свое поражение в России в конце жизни Наполеон расценивал как катастрофу: «Я вынужден был уступить судьбе. И как в результате этого не повезло Франции! И даже всей Европе! Мир, заключенный в Москве, завершил бы мои военные экспедиции. [...] Была бы заложена европейская система, и моей единственной оставшейся задачей была бы ее организация. Завершив все эти великие дела и обезпечив повсюду мир, я бы создал мой собственный Конгресс и мой Священный союз. Таковы были мои планы. В этой ассамблее монархов мы бы обсуждали интересующие нас дела по-семейному и приводили наши счета с народом так же, как управляющий делает это со своим хозяином. [...] Затем император стал распространяться о том, что он предложил бы для процветания, влияния и благосостояния европейской конфедерации. Он хотел установить единые принципы, единую систему повсюду; европейский свод законов, европейский апелляционный суд с полными полномочиями исправлять неправильные решения [...], единую валютную систему в Европе, но с различными национальными денежными знаками, единую систему весов, мер. "Таким образом, - продолжал император, - Европа стала бы местопребыванием одного и того же народа, и каждый путешественник на этом континенте оказался бы всюду в одной общей стране". Он бы потребовал, чтобы все реки стали для всех свободными для навигации, а моря - открытыми для всех, чтобы огромные регулярные армии в будущем были бы сокращены и вместо них остались бы только гвардии, охраняющие монархов. [...] Париж стал бы столицей мiра, и французам завидовали бы все нации!»xxxiv
И еще более захватывающие пророчества: «Либеральные идеи, рожденные во Франции, процветают в Великобритании и просвещают Америку. Либеральные идеи будут править мiром. Они станут верой, религией, основой морали всех наций; и, несмотря на противодействия, эта памятная эра будет неразрывно связана с моим именем, ибо, в конце концов, нельзя отрицать, что я зажег факел и освятил эти принципы, и теперь гонения делают меня почти мессией этих принципов. [...] Таким образом, даже тогда, когда меня больше не будет, я останусь путеводной звездой народов»xxxv.
Нельзя не признать, что современное устройство мiра - суть «долгие дела» Наполеона! Тут тебе и Европейский Союз, и Объединенный Совет Европы, и Суд по правам человека в Страсбурге, и Гаагский трибунал, и евро, и прочие толерантно-политкоректные прелести.
Но нам-то нужно восхищаться не предвидениями Наполеона, а, вспомнив духовную его сущность, сокрушаться над тем, до чего мы дожили. А ведь дошли мы до того, что двести лет назад разрушил Бог! Потому нынешний юбилей «Грозы Двенадцатого Года» - повод не только вспомнить славное наше прошлое, но по достоинству оценить настоящее и приуготовляемое нам будущее, осуществляемое по выкройкам Наполеона, названного за 200 лет до этого нашей Церковью предшественником антихриста.

 

ИЛЛЮСТРАЦИИ:                                                                                                                          1-2. Медаль «За взятие Парижа», отчеканенная по повелению Императора Александра I, награждение которой производил Государь Николай Павлович
3. Въезд союзных Государей в Париж
4. Молебен на месте убийства Короля Людовика XVI в Париже. Пасха 1814 г. Гравюра Ческого

____________________________________________________

ПРИМЕЧАНИЯ:                                                                                                                            1 А.С. Пушкин. Евгений Онегин. Х гл.
2 Посольская походная церковь Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла была отправлена в Париж Св. Синодом еще в 1757 г. Впоследствии утварь и ризница этого храма были вывезены в Россию и составили основу домовой церкви Александровского Дворца в Царском Селе. - С.Ф.
3Вси языцы - ибо это совершилось на глазах всей Европы, которую Россия-то с Божией помощью и освободила. - Н. Ильминский.
4 Об ущербном богословии митрополита Антония (Храповицкого) и его сомнительной деятельности в качестве русского архиерея и первоиерарха Зарубежной Церкви см. в главе «Сладчайшее Имя Иисусово» нашей книги «Ложь велика, но правда больше...» (М. 2010). - С.Ф.

 _____________________________________________________      

i Граф Лас-Каз. Мемориал Святой Елены. Т. II. С. 534.
ii Граф Жозеф де Местр. Петербургские письма. С. 247-248.
iii Шесть писем Императора Александра I к княгине Зинаиде Александровне Волконской // Сборник Императорского Русского исторического общества. Т. III. СПб. 1868. С. 313.
iv Тальберг Н.Д. Русская быль. Очерки истории Императорской России. М. 2000. С. 226.
v Орлов М.Ф. Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма. М. 1963. С. 6-7.
vi Смирнова-Россет А.О. Дневник. Воспоминания. М. 1989. С. 133.
vii Орлов М.Ф. Капитуляция Парижа. С. 6.
viii Шильдер Н.К. Император Александр I. Его жизнь и Царствование. М. 2008. С. 334
ix Стурдза А.С. Воспоминания о жизни и деятельности графа И.А. Каподистрии, правителя Греции // Чтения в Обществе истории и древностей Российских. Кн. 2. М. 1864. С. 50-51.
x Моров В.Г. Ода Пушкина «Вольность» и «Арзамас». С. 339.
xi Там же.
xii Граф Лас-Каз. Мемориал Святой Елены. Т. I. С. 639-640.
xiii Бартенев Ю.Н. Рассказы князя А.Н. Голицына. Из записок Ю.Н. Бартенева // Русский архив. 1886. Кн. 2. С. 97-99.
xiv Хомутов С.Г. Из дневника свитского офицера // Русский архив. 1870. № 1/3. С. 166-167.
xv Тальберг Н.Д. Русская быль. С. 235-236.
xvi Там же. С. 236.
xvii Бартенев Ю.Н. Рассказы князя А.Н. Голицына. С. 99-100.
xviii Архив братьев Тургеневых. Вып. 3. СПб. С. 251.
xix Описание похода во Франции в 1814 году, генерал-лейтенанта Михайловского-Данилевского, бывшего флигель-адъютантом Государя Императора Александра Павловича. Изд. 3. СПб. 1845. С. 462.
xx Декабрист Н.И. Тургенев. Письма к брату С.И. Тургеневу. М.-Л. 1936. С. 121-122.
xxi Первое прибавление к XVII книжке журнала Сын Отечества. 1814. С. 1-2.
xxiiЗаписки, мнения и переписка адмирала А.С. Шишкова. Т. 1. Berlin. 1870. С. 475-476.
xxiii Глинка Ф.Н. Письма русского офицера о Польше, Австрийских владениях, Пруссии и Франции. Ч. VIII. М. 1816. С. 69-71.
xxiv Свящ. Г. Добронравов. Последование молебного пения в день Рождества Христова // Московские церковные ведомости. 1913. № 29, 31.
xxv Полное Собрание Законов Российской Империи. Т. 32. № 25669. Августа 30 1814 г.
xxviМоров В.Г. Ода Пушкина «Вольность» и «Арзамас». С. 41-42.
xxvii Победоносцев К.П. Сочинения. СПб. 1996. С. 227-229.
xxviii Письма Н.И. Ильминского к К.П. Победоносцеву. Казань. 1898. С. 76.
xxix Моров В.Г. Ода Пушкина «Вольность» и «Арзамас». С. 379-380. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 23.
xxx Моров В.Г. Ода Пушкина «Вольность» и «Арзамас». С. 380-381. Со ссылкой на: ГАРФ. Ф. 550. Оп. 1. Д. 518. Л. 30 об.-31..
xxxi Архиепископ Иоанн (Шаховской). Нужно ли канонизировать Николая II? Письмо прот. Александру Трубникову. 11 августа 1981 г. // Вестник Русского христианского движения. № 159. С. 235.
xxxii Моров В.Г. Ода Пушкина «Вольность» и «Арзамас». С. 382.
xxxiii Церковно-исторический вестник. М. 1998. № 1. С. 81-82. Со ссылкой на газету: Новое слово. Берлин 1941. 29 июня.
xxxiv Граф Лас-Каз. Мемориал Святой Елены. Т. II. С. 170-171.
xxxv То же. Т. I. С. 476.

 

 


скачать


Вернуться

Copyright © 2009 Наша Эпоха
Создание сайта Дизайн - студия Marika
 
Версия для печати